Сердце пяти миров (СИ)
Словно он сожалел о том, что еще не успел связаться с ней. Как будто ему было неприятно оставаться в стороне от остальных, уже так крепко сплетенных с Шерберой нитями Инифри.
— Вечером ты должна будешь прийти ко мне, Чербер, — сказал он ровно, и она кивнула, зная, что время пришло. — Мы остаемся здесь еще на день. С Прэйиром ты свяжешься последним.
Глава 16
Шербере следовало бы быть довольной. Она получила милость, которую желала, ее будут обучать сражаться, она сможет научиться держать меч. Она знала, что война скоро закончится, и знала, что ее настойчивая просьба могла показаться кому-то капризом… Но ведь Тэррик знал, что Шербера не капризничает. Избалованные вниманием акраяр, жены и подруги могли позволить себе прихоти, но не она, не та, единственным смыслом существования которой так долго было выживание.
Она надеялась, что Тэррик понял это. Фир, Олдин и Номариам поняли, пусть даже последний и считал эту затею обреченной на провал с самого начала. Ей следовало бы быть довольной, да… Но она не могла не думать о словах, которые ей сказал Прэйир, ей и всем ее господам.
«Будь проклят тот день, когда я дал эту клятву». Слова жгли ее раскаленным железом, и когда они с Фиром вернулись в дом, смыли с себя кровь и улеглись на шухир, чтобы отдохнуть после боя, сон долго не шел к ней.
А когда Шербера заснула, стало только хуже.
Ей приснились горы, которые они покинули. Ей приснилось, что все ее тело стало тяжелым, как будто его наполнили водой или песком: большим, раздутым, неподъемным. Ей снилось, что она лежит на горячей пустынной земле, и что лагерь собран и повозки отъезжают одна за другой, и все ее спутники подходят к ней и качают головой, вытирая слезы. Фир, Прэйир, Номариам, Тэррик и Олдин.
— Мы оставим тебя здесь, Шербера, ты не сможешь идти с нами, — говорили ей они. — Мы оставим тебя и уйдем.
— Поднимите меня, и я пойду, — просила она во сне, тоже заливаясь слезами, — я могу идти, я пойду с вами, не оставляйте меня.
— Нет, нет, Шербера-трава, ты должна остаться здесь, — говорил Номариам ласково, закрывая рукой ее глаза. — Ты — последняя акрай, которая осталась в нашем войске, ты умрешь — и война закончится. Мы хотим, чтобы война кончилась. Тебе пришла пора умирать.
— Пусть закончится война, Шербера, — говорил ей, плача Олдин, и остальные повторяли:
— Пусть, пусть закончится война.
…Шербера открыла глаза, глядя в светлый день перед собой, и в них не было слез. Этот сон послала ей Инифри, она это знала. Мать мертвых хотела дать своей живой дочери знак, напомнить ей о том, что все благое дается не просто так, и за милости богини нужно платить. Но она помнила. Она ведь и так никогда об этом не забывала.
— Тебе лучше еще поспать. — Она не пошевелилась и никак себя не выдала, но Фир почувствовал. Или его зверь? Шербера не знала.
— Плохой сон, — сказала она честно.
Его теплая рука скользнула под покрывалом на ее грудь, обхватила ее, и Фир придвинулся ближе, прижимаясь своим телом к ее. Его губы коснулись места, где шея переходила в плечо, но, несмотря на нежность прикосновения и осознание — уверенность в том, что он не сделает ей больно, Шербера все равно застыла.
— Фир.
Он тоже замер, почувствовав, как она словно окаменела.
— Можно я… можно мы будем лицом друг к другу?
Он чуть подвинулся, чтобы она могла лечь на спину, и, приподнявшись на локте, посмотрел на нее сверху вниз. Пальцы коснулись ее губ, подбородка, шеи легкими прикосновениям, больше похожими на случайные, чем на намеренные.
— Ты спасла жизнь фрейле, акрай, — сказал Фир задумчиво. — Ты храбрая. Ты вышла на поле боя и не побоялась врага. Я горжусь тобой.
Вспышка удовлетворения в ней была такой, что даже зверь Фира почувствовал и заворчал. Губы Шерберы сами собой растянулись в торжествующей улыбке, и Фир тоже чуть заметно улыбнулся в ответ.
— Это было странно, — сказала она. В сердце оттого, что он не только не осудил, но и поддержал, похвалил ее, назвал ее храброй и сказал, что гордится, вдруг стало тесно от чувств. Шербера положила руку Фиру на грудь и растопырила пальцы, чтобы зверь мог ее коснуться, погладила гладкую кожу. — Это был… как будто карос, как будто боевое безумие. Но когда оно схлынуло, я едва смогла удержаться на ногах, как будто этот единственный удар забрал у меня все силы. Это… это пройдет, когда я научусь сражаться?
Ни она, ни он не хотели упоминать имени Прэйира теперь, когда были вдвоем, но его слова слишком явственно помнились им обоим, и снова всплыли в ее памяти.
«Будь проклят тот день…»
Она слышала кое-что и похуже от тех, кто владел ее телом. Не от того, кто владел ее сердцем, но чего она ждала?.. Прэйир не хотел давать эту клятву с самого начала. Ему приказал фрейле, у него не было выбора. Он бы не связался с ней никогда, если бы не чужая воля.
Богиня и так была милостива к ней сверх всякой меры. Шербере нельзя жаловаться, чтобы не навлечь на себя ее гнев… сон был тому знаком.
— Когда ты научишься владеть мечом, твой боевой дух начет помогать тебе, — сказал Фир, снова запуская руку под покрывало и внимательно наблюдая за ее лицом. Большой палец погладил ее сосок, и он тут же сжался, отвердел от этого прикосновения, но теперь она приняла ласку спокойно. — Когда мной владеет боевое безумие, это словно… это словно близость с женщиной, самый ее сильный миг, когда ты уже не можешь удержаться, не можешь остановиться и просто перестать делать то, что делаешь. Поэтому нас нельзя остановить. Поэтому нельзя даже пытаться.
Шербера кивнула: это было так похоже на то, что испытала она. Ее словно подменили на поле боя, и это ощущение почти безграничной силы, ощущение того, что ей подвластно все на свете, включая собственную жизнь… пьянило.
Поэтому так сильна и была ее дрожь, когда магия схлынула. Потому что это на самом деле было сродни близости с мужчиной, и теперь, когда она знала, что это такое, знала, как прикосновения и ласки могут заставить разум уноситься куда-то ввысь, она хотела испытать и то, и другое еще много раз.
— Тебе это нравится, — сказала она, заглядывая в его лицо, пока не решаясь сказать о том, что и ей тоже это нравится.
— Я живу этим, — сказал он.
Фир поцеловал ее, осторожно и нежно, как в самый первый раз, и Шербера отозвалась на его поцелуй, робко потянула его на себя, забираясь пальцами в его волосы, чувствуя себя странно оттого, что он, карос каросе, мужчина, ее господин — в чем-то такой же, как она, что их двоих снова связывает что-то более крепкое, чем ее и других ее господ. И от этого внутри у нее вдруг что-то вспыхнуло, заискрилось, заволновалось, вырвалось наружу, подхватило и понесло.
Вскоре Шербера уже не осознавала, что делает. Везде был только он: Фир, его руки, губы на ее губах, груди, животе, его пальцы, терзающие ее истекающее соками возбуждения естество, доводящие ее до безумия, так похожего на боевое, и вот уже она просила, умоляла, требовала, чтобы он овладел ей, и он закрывал ей рот поцелуями, в которых не было нежности — одна жадная страсть, желание, похоть…
Освобождение было таким сильным, что Шербера закричала. Забилась под Фиром, царапая его спину ногтями до крови, беспрестанно повторяя его имя, и он шагнул за край следом за ней, и звуки, которые срывались с его губ, напоминали рычание зверя, и зверь рычал вместе с ним рыком, полным истинного торжества.
Они еще долго лежали потом, сплетенные друг с другом; Шербера касалась лбом его груди, его пальцы поглаживали ее покрытые шрамами плечи, их дыхание было неровным и сердца все никак не желали замедлить бег.
В этот раз, когда сон пришел за ней, Шербере ничего не снилось.
Глава 17
— Если бы я не видел твоих глаз и лица, я бы решил, что ты — одна из моего народа, — сказал Фир ей позже, когда они уже оделись и вышли из дома. — Возможно, твой отец или кто-то из предков и вправду были из наших земель. В тебе есть это, Шербера. Я это чувствую. Отблеск, отсвет боевого безумия, которым владеет народ пустыни Алманифри. В тебе есть дух воина, поэтому тебя так тянет на поле боя.