Сердце пяти миров (СИ)

Шербера оцепенела от этих слов, смуглый друг Сайама тоже.
— Если южное войско погибло, мы — единственные, кто может прогнать заразу из этих краев. Темволд могут оставить этот город себе, если хотят. Пусть этот город станет городом изгнания для них и их детей, пусть они живут здесь, отвергнутые Инифри и зеленокожими, которые им когда-то служили. Пусть этот город станет свидетельством их поражения, а не победы.
Хесотзан кивнул и безмолвно покинул палатку, чтобы передать приказ остальным. Тэррик погасил пламя в самом большом факеле, подошел к ней сзади и положил руки на ее хрупкие плечи, и тогда Шербера, глубоко вздохнув, повернулась к мужчине, мудрость которого во много раз превосходила ее, и сказала:
— Тебе придется помочь мне, господин. Я не смогу сама развязать завязки этими пальцами.
  
Глава 24
 
Была середина дня, привал, и голоса воинов восходного войска разносились далеко по пустыне, заставляя охотящихся неподалеку хищников поднимать головы и настораживаться, а зверье помельче и побезобиднее на всякий случай отходить подальше.
Восходное войско двигалось по пустыне вот уже двадцать дней, оставив город изгнания далеко позади; двигалось долгими переходами, которые, будь они чуть быстрее, можно было бы назвать изматывающими. Но фрейле точно знал, как вести людей. Воины шли на пределе сил, но не надрываясь, а на привалах получали обильную еду и питье, благо ближе к Дальним землям с пропитанием стало полегче, и больше не приходилось приманивать живность, используя магию.
Еще недавно темные вершины горных хребтов в мгновение ока оказались накрыты снежными шапками, и по вечерам с плоскогорья, тянущегося на всем протяжении пути до самого конца пустыни, доносилось пронзительное резкое «охе-охе-охе» — одинокий плач проснувшейся после долгой спячки птицы охенорир.
Как только охенорир найдет себе пару, в пустыне выпадет снег. Она кричала жалобно — значит, пока не нашла.
У народов, населяющих эту часть пустыни, существовала легенда об этой белоснежной птице с красивым нежным оперением и острым длинным, с руку взрослого мужчины, клювом. Однажды, в далекое время, здесь, у подножия гор, воевали друг с другом два племени. Ни одно из племен не могло победить другое, а меж тем охенорир кричала уже каждую ночь, и Холода вот-вот должны были наступить и накрыть пустыню снежным одеялом. И тогда охотник из одного племени взобрался в горы и убил самца охенорир, чтобы его подруга не свила гнезда и не завела в нем птенцов, и не спустился на землю снег.
Утром птица охенорир нашла тело своего мертвого друга. На его перьях была кровь охотника, и запах этой крови привел ее в пустыню, где сражались два войска. Одного за другим стала поднимать птица в воздух воинов и бросать их на землю с высоты. В нее бросали копья, в нее выпускали стрелы, ее пытались зарубить мечом, но птица все поднималась и опускалась, пока не остался от войска обоих племен лишь один тот охотник, что убил ее друга. Длинным клювом выбила она ему глаза и оставила посреди пустыни, одного, в окружении своих погибших друзей и врагов. Когда настала ночь и пустынные хищники собрались на свое пиршество, крики этого воина разносились по всей округе.
Говорили, те Холода были бесснежными.
Но эти такими не будут.
Прэйир ударил, и Шербера отскочила в сторону, уворачиваясь от рассекшего воздух каменного клинка — и оказалась недостаточно быстрой. Афатр распорол ее только вчера заштопанную рубицу и прорезал бок, и ткань тут же обагрилась кровью, но Шербера только крепче сжала зубы и взмахнула мечом снова.
Удар — и меч задел плечо, заставив ее зашипеть от досады. Еще удар — и клинок просвистел над головой, срезав прядь ее волос. Новый взмах — но на этот раз Шербера оказалась проворнее. Присев, она пропустила меч над головой, а потом ударила с разворота, плавным, но сильным движением вздернув меч снизу вверх. Афатр задел обнаженную грудь Прэйира, и Шербера радостно вскрикнула, празднуя победу, когда показалась кровь.
 
— Ловкий удар! — ободрил стоящий неподалеку Фир.
— Он ранил ее дважды, — недовольно сказал Олдин, сжимая в руках мешочек с травами, который принес с собой. — Она и так каждый день получает новую рану, и сегодня он не остановился, даже когда пустил ей кровь.
— Он знает, что магия все заживит, — заметил Номариам, наблюдая за тем, как Шербера, поморщившись, приподнимает края разорванной рубицы, чтобы оглядеть рану. — И она это тоже знает.
Прэйир обтер песком кровь с лезвия меча и бесстрастно посмотрел на Шерберу сверху вниз, когда она приблизилась, чтобы поблагодарить за урок.
— Иди к целителю, акрай. Завтра в это же время. — И, не став слушать благодарности, направился прочь.
На лицо Шерберы, полное радости от первой маленькой победы, набежала тень, но, заметив взгляды стоящих у края их импровизированного поля боя мужчин, она тут же улыбнулась и пошла к ним.
Вот только, подумал каждый из троих, никого из них это не обмануло.
— Ты достала самого Прэйира, Шербера. Неудивительно, что он так недоволен. — Фир обхватил ее своей большой рукой и привлек к себе, запуская пальцы в чуть влажные от пота волосы, и нагнул голову, чтобы поцеловать обветренные губы. — Ты пахнешь боем, линло. Ты сражалась, как воин.
Олдину иногда не верилось, что Фир — свирепый карос каросе, выдавливающий глаза и выдирающий кишки из свежевспоротых животов в ярости боевого безумия. В своих черных одеждах и со следами намертво въевшейся в лицо краски он казался грозным даже вне боя, но стоило Шербере приблизиться к нему и заговорить, положив руку на грудь, как лицо Фира становилось почти нежным, а голос наполнялся шепотом песка и мягкостью оштанского полотна.
Олдин знал, что многие женщины войска были бы не прочь разделить постель с Фиром. Тэррик совершенно точно понимал, кого вводит в круг, создаваемый клятвой Инифри. Но осознавала ли Шербера, какую могущественную силу в лице одного из лучших воинов восходного войска она приручила?
— Он поддался, но немного, — сказал Номариам, наблюдая за Фиром и Шерберой так же внимательно, как и Олдин. — Совсем немного… и, кажется, не ожидал, что тебе этого будет достаточно.
— Покажи-ка мне свою рану, Шерб. — Олдин не разделял ни радости воина, ни энтузиазма мага, и у него были причины, хоть он и не собирался пока озвучивать ни одному, ни другому. К счастью, порез оказался хоть и кровавым, но не глубоким, и после быстрого осмотра он удовлетворенно кивнул. — Наложишь ту мазь, которую я тебе дал вчера, сразу же, как придешь в палатку. И вечером тоже. Только сначала промоешь чистой водой, как обычно.
Но она, казалось, едва его слушала.
— Это для Тэррика? — Шербера указала глазами на мешочек.
Олдин отдал ей травы и кивнул, чувствуя на себе проницательный взгляд стоящего рядом мага.
— Сегодня вечером перед сном и завтра утром. Здесь ровно на два раза. И постарайся, чтобы сразу после этого он некоторое время провел в палатке. Не выходил на холод. Это важно, Шерб.
— Я сделаю, Олдин. Спасибо тебе. Спасибо вам всем. — И Шербера направилась прочь, к палатке фрейле, так быстро, словно за ней гнались.
— Она снова остается с ним, — сказал Фир, глядя ей вслед. В его голосе снова не было ничего, что могло бы выдать чувства. Это были просто слова, сказанные воином. — Двадцать дней. Двадцать первая ночь.
— Она принадлежит ему так же, как и нам, — напомнил Номариам, но Фир не счел нужным отвечать на это напоминание и направился в сторону лагеря, не сказав ни слова больше.
Олдин проводил его взглядом и повернулся к Номариаму. По лицу мага было понятно, что он готов задавать вопросы, и эти вопросы требовали ответов. Они направились к лагерю рука об руку: маг и маг, носящие разные имена и разную силу, но все равно называемые одинаково.
— Как все на самом деле? — спросил Номариам.
— Рана не заживает, — ответил Олдин. — Мы думали, что когда Шербера свяжется с ним, заживление ускорится… Этого не случилось.