Проклятое сердце (ЛП)

К сожалению, она также заслоняет от меня Дюпона. Что оставляет Рэйлана незащищенным.
Я слышу звук выстрела винтовки Дюпона, эхом разносящийся среди деревьев. Затем ворчание, которое, должно быть, принадлежит Рэйлану. Тело падает с хребта, переворачиваясь на ходу. На Рэйлане, как и на мне, был жилет, но он не остановит крупнокалиберную пулю. Лишь немного замедляет процесс.
Я разрываюсь между необходимостью проверить, как там Рэйлан, и необходимостью последовать за Симоной.
На самом деле, выбора нет — мои ноги уже поворачивают меня в направлении Симоны, и я бегу за ней, полный решимости добраться до нее раньше, чем это сделает Дюпон.
Я слышу крик и звук ломающихся веток. БЛЯДЬ. Еще одна ловушка. Я бегу изо всех сил, мое плечо пульсирует, как барабан, сердце стучит так громко, что я слышу его в своих ушах.
Я продираюсь сквозь деревья, ветки хлещут меня по лицу, я бегу на звук этого крика.
Я выхожу на поляну и вижу Дюпона, стоящего на краю ямы с поднятой винтовкой, направленной вниз на Симону. Симона цепляется за мягкую, осыпающуюся землю, глядя в лицо Дюпона с выражением чистого ужаса.
Он уже навел свой пистолет прямо на нее. Если я выстрелю ему в голову или в спину, он может дернуть курок и убить ее.
Нет времени думать. Нет времени целиться.
Я поднимаю винтовку, даже не используя оптический прицел. Прицеливаюсь и стреляю.
Палец Дюпона на спусковом крючке взрывается кровавым туманом.
Рыча от ярости, он поворачивается ко мне.
Я стреляю ему еще три раза в грудь.
Он застыл на месте, оскалив зубы, выпучив глаза.
Затем он опрокидывается, кувыркаясь в яму.
Я подбегаю к Симоне, хватая ее за запястья. Вытаскиваю ее из ямы, обхватываю руками и прижимаю к своей груди.
— Данте! — рыдает она. — Ты жив!
Я целую ее везде. Ее руки, лоб, щеки, губы. Она вся в грязи, но мне насрать. Я снимаю свою рубашку и надеваю ее на ее голое тело — она ей так велика, что свисает почти до колен. Я снимаю ботинки и натягиваю толстые шерстяные носки на ее окровавленные, избитые ноги. Затем подхватываю ее на руки и несу.
Она кладет голову мне на грудь, дрожа так сильно, что я едва могу ее удержать, затем медленно расслабляется и погружается в тепло моего тела.
Я несу ее обратно тем же путем, которым мы пришли, туда, где упал Рэйлан.
— Мне так жаль, — всхлипывает Симона.
— Никогда больше не извиняйся — говорю я ей, хриплый от всего того, что я хотел сказать ей все это время. — Я люблю тебя, Симона. Я всегда любил, и всегда буду любить тебя. Я никогда не смогу разлюбить тебя. Куда бы ты ни пошла, что бы ты ни делала, мое сердце в твоих руках.
— Я так сильно тебя люблю, — плачет она, и голос ее срывается. — Не могу поверить, что ты нашел меня…
— Я всегда буду защищать тебя, — обещаю я ей.
— Генри… — плачет она.
— Он тоже в безопасности. Он с моим отцом.
Она утыкается лицом мне в грудь и плачет сильнее, чем когда-либо, на этот раз от облегчения.
Я несу ее всю обратную дорогу до хребта.
Я испытываю огромное облегчение от того, что Симона в безопасности. Но чем ближе мы подходим к Рэйлану, тем хуже я себя чувствую, беспокоясь, что найду тело своего друга. Беспокоясь о том, что он пожертвовал собой, чтобы спасти женщину, которую я люблю.
Я нахожу место, где он упал, и опускаю Симону, чтобы я мог осмотреться, на неровной и грязной земле, где листья смяты, и я вижу полосу темной крови.
— О, вот ты где, — говорит насмешливый голос. — Наконец-то. Я почти закончил свое судоку.
Я оборачиваюсь.
Лонг Шот прислонился к дереву, прижимая руку к боку. Я вижу кровь, просачивающуюся сквозь его пальцы.
— Рэйлан! — кричу я, подбегая к нему.
— Расслабься, — говорит он. — Я не умираю. Мне просто чертовски больно.
Пуля Дюпона вырвала кусок его бока, даже сквозь кевларовый жилет. Бедро его джинсов пропитано кровью, но он сделал что-то вроде компресса из мха, и похоже, что кровотечение замедлилось.
Перевязав компресс остатками рубашки Рэйлана, я поднимаю его. Симона помогает поддерживать его с другой стороны.
 
— Я держу его, — говорю я ей.
— Нет, все в порядке, — серьезно и решительно говорит Симона. — Я могу помочь.
Поддерживая Рэйлана между нами, мы начинаем выходить из леса.
Рэйлан бледен, но с любопытством смотрит на Симону.
— Приятно наконец познакомиться с тобой, — говорит он. — Не могу сказать, что Дьюс многое мне о тебе рассказывал, потому что, как ты знаешь, он немногословен. Но когда нам однажды удалось напоить его…
— Осторожно, — предупреждаю я его. — Я все еще могу оставить тебя здесь на съедение волкам.
Симона качает головой, глядя на меня.
— Спасибо, — искренне говорит она Рэйлану.
— Конечно, — говорит он. — Дьюс рассказал не так много, но достаточно, чтобы понять, что ты девушка, которую стоит спасти.
Он косится на меня.
— Ты убил Дюпона, не так ли?
— Да, — киваю я.
— Хорошо, — говорит он, морщась. — Мне никогда не нравился этот парень. Я говорил тебе, что он ел горошины по одной? Я уже тогда должен был догадаться, что он чокнутый.
  
45. Симона
 
Данте отвозит нас с Рэйланом прямо в ближайшую больницу. Это крошечная клиника в Сарасоте, где единственный другой пациент — ребенок со сломанной рукой. Он выглядит взволнованным от того, что у него есть хоть какое-то развлечение, помимо его собственной ноющей руки. Персонал гораздо более подозрителен. Они отделяют меня от мужчин, задавая шквал вопросов, из которых ясно, что они не верят в историю Рэйлана о том, что в него выстрелили в результате несчастного случая на охоте.
По крайней мере, мне разрешили принять душ. Я стою под горячими струями в течение сорока минут, наблюдая, как грязь, ветки, листья и кровь вихрем стекают в канализацию. Я снова начинаю плакать, видя порезы и рубцы по всему своему телу. Вспоминаю чувство бегства, спасая свою жизнь.
Но я также помню, каково это — чувствовать, как руки Данте обнимали меня, когда он поднимал меня в воздух, надежно прижимая к своей груди. Я никогда не испытывала более сильного чувства облегчения, благодарности и безопасности.
Объятия Данте — самое безопасное место в мире. Единственное место, где я по-настоящему чувствую себя защищённой.
Я бы встретила любую опасность лицом к лицу, пока он рядом со мной.
Как только я помылась, и доктор зашил самые серьезные порезы на моих ступнях, мне выдали пару халатов. Они мягкие и полинявшие после сотни стирок, и, честно говоря, это самая удобная вещь, которую я когда-либо носила.
Им требуется больше времени, чтобы зашить рану в боку Рэйлана. Ему переливают литр крови, а мы с Данте останавливаемся в единственном мотеле в городе, чтобы Рэйлан мог отдохнуть и восстановиться за ночь.
Комната в мотеле крошечная, последняя отделка, скорее всего, была в 1982 году, с деревянными панелями на стенах, горчично-желтыми шторами и колючим шерстяным одеялом.
Для меня это лучший отель, в котором я когда-либо останавливалась, потому что я остановилась там с Данте. Мы ужинаем в маленьком семейном ресторанчике по соседству, оба заказываем двойную порцию блинов с беконом, которые оказываются на удивление вкусными.
Затем мы возвращаемся в наш номер, и Данте бросает меня на скрипучую, бугристую кровать, которая тревожно стонет под нашим общим весом.
Я смотрю в лицо Данте — в его свирепые черные глаза.
— Прости, — снова говорю я ему. — Я должна была рассказать тебе о Генри.
— Я должен был поехать в Лондон, — серьезно говорит Данте. — Я не должен был отпускать тебя так легко. Должен был разыскать тебя в том году, или в следующем, или еще через год. Я был горд и озлоблен. Я был дураком.