Черничная ведьма, или Все о десертах и любви (СИ)

Гвидо с искренним удивлением посмотрел на хозяина дома. Саброра держался так, словно смотрел на какую-то ведьму, которая горела на костре — и ему нравилось то, что он видел. Дворецкий перевел взгляд на меня и спросил:
— Вам потребуется что-то еще?
— Жидкость для розжига, — решительно ответила я. — У вас есть?
— На кухне найдется.
Саброра стоял молча; когда Гвидо вернулся и, протянув мне темно-зеленую бутылку с вонючей жижей и картонную коробку с длинными каминными спичками, пошел к лесенке, то инквизитор произнес:
— Незачем вам туда лезть, Гвидо. Я должен сделать это сам.
Его слова согрели меня. Меньше всего я хотела, чтобы ему было плохо. Занозы, которые заставляют тело и душу гнить, нужно вырывать с корнем — и лучше поздно, чем никогда.
На всякий случай Гвидо сделал несколько шагов в сторону. Саброра забрался на лесенку, снял портрет с крючка и сбросил его на пол. Портрет перевернулся, и я увидела изображение седого мужчины с волевым суровым лицом и сжатыми в нить губами. Серые глаза смотрели так, словно собирались заглянуть в самые сокровенные уголки души. Надо же, а ведь кто-то шел к нему лечиться…
— Понесем? — спросила я. Саброра спустился и, махнув рукой, отправил в сторону картины облако искр. Портрет медленно поплыл к выходу — Энрике Леонардо Саброра смотрел так свирепо, словно надеялся остановить своего сына. Наверно, у него был именно такой взгляд, когда он привязывал двенадцатилетнего мальчика к операционному столу и пускал ток. Во мне вновь ожила злость.
Как можно делать такие вещи с собственным ребенком? Каким бессердечным мерзавцем нужно быть? И самое страшное — для всех остальных он был врачом, спасителем, другом. Ему верили.
— Почему он ненавидел инквизицию? — спросила я, когда мы вышли в сад. Портрет прогрохотал по ступеням, холст порвался, и отец Энцо лишился куска головы. Саброра улыбнулся — во мраке, мягко подсвеченном уличными фонарями, его улыбка была наполнена торжеством.
Он собирался победить свое прошлое — а для этого нужна сила духа, и у Саброры она была. Я поняла это в ту минуту, когда он спрыгнул с балкона, чтобы спасти меня от кабанов.
— Потому что его бабка была ведьмой, — сказал Саброра. Да, что-то в этом роде я и ожидала услышать. Неудивительно, что в его отце зародилась ненависть. — Злонамеренной, к сожалению. Ее сожгли… но отец любил ее всем сердцем. Она воспитывала его, делала для него все, что могла. У них было такое глубокое духовное родство. Знаешь, я пытался оправдать его. Говорил себе, что он испытал много горя, когда мою прабабку казнили. У него и правда словно отрезали часть тела. Но…
Он пинком отбросил разорванный портрет на дорожку и взял у меня бутылку с жидкостью для розжига.
— Но он был психиатром. Врачом, который мог себя исцелить, но не стал. Ему оказалось легче и приятнее пытать своего сына.
Я понимающе кивнула. Это больно, это сложно, но мы можем спасти себя сами — для этого надо хотеть и действовать. У Энцо это получалось, и я надеялась, что будет получаться и дальше.
Плеснув жидкостью на портрет, он чиркнул спичкой и швырнул ее на холст. Послышался легкий хлопок, и картину охватило огнем. Сперва лепестки пламени были маленькими и робкими, но постепенно они набрались сил и принялись энергично пожирать портрет доктора Саброры. Горел темно-серый костюм, пламя облизывало щеки и тщательно выбритый подбородок, и в огне казалось, что губы мужчины на полотне кривятся, словно он хочет что-то сказать или пытается проклясть.
Напрасно. Теперь, когда Энцо чиркнул спичкой и поджег картину, все это было напрасно.
Я подошла к нему, взяла за руку. Он не отстранился, просто сжал мои пальцы и улыбнулся. Энцо смотрел, как горит портрет его отца, и я чувствовала, как его покидает все то темное и злое, что скопилось в душе. Хотелось верить, что он не будет относиться ко мне с брезгливым презрением, которое раньше наполняло его, когда он встречал ведьму. Хотелось надеяться…
— Пусть горит, — негромко сказала я, и Энцо подхватил:
— Пусть.
 
Мы молчали. Портрет догорал. Последними исчезли глаза доктора Саброры — когда его взгляд погас, то я наконец-то почувствовала, что бывает, когда развеиваются по-настоящему злые чары. Энцо бросил россыпь искорок, и заклинание окончательно затушило остатки картины, а я улыбнулась:
— Ну вот. Теперь ты свободен.
— Свободен, — откликнулся Энцо и, спрятав руки в карманы, покачался с носков на пятки. — Ну что, давай это отметим? Где там был твой чудесный ананасный торт?
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Сандро, и где же ты плавал?
Некоторое время назад наш новый официант был настоящим моряком и, судя по татуировке в виде якоря и десяти звезд на правом запястье, побывал на Аранзонском архипелаге — в краю черной магии, где готовят кашу из муки, кукурузы и крови, и это может убить человека на другой стороне планеты. Он казался, в общем-то, неплохим парнем, но, услышав мой вопрос, надулся и снисходительно сообщил:
— Вообще-то плавают рыбы и дерьмо, а моряки ходят.
— Ну да, ну да, — понимающе кивнула я, выставляя в витрину черничные кексы и суфле из питахайи в компанию к манговому чизкейку и банановым конфетам. С конфетами я провозилась все утро, но осталась довольна: они вышли роскошными, хоть сейчас королю на стол.
Ингредиентов там всего ничего. Вафли, какао, собственно бананы и грецкие орехи. Главная задача здесь — сделать шарики идеально ровными, а не как те пирожные «картошка», которые настолько сильно впечатлили меня в мой первый день в «Цапле». Лука уже заказал для меня и печать по шоколаду в виде перышка, и формочки, в которых конфеты будут получаться самыми круглыми, но все это добро еще не приехало, так что приходилось работать по старинке, руками в перчатках.
Каждую конфету украшала земляника и листок мяты. Я сперва подумала, что они перебьют вкус банана, но вышло как раз наоборот: все вкусы мягко оттеняли друг друга и было ясно: у жительниц и курортниц Марнахена теперь будет новая десертная любовь.
— Только почему-то говорят «капитан дальнего плавания», а не «капитан дальнего хождения», — с медовой улыбкой припечатала я, и Лука на кухне расхохотался так, что я испугалась: как бы не лопнул. Сандро выразительно завел глаза.
— Знала бы ты, сухопутная девчуля, что я повидал! — с мечтательным вздохом сообщил он, всем своим видом показывая, что мы, наземные простачки, и представить себе не можем тех чудес, которые стали для него обыденностью. — Вот, допустим, Сарандинский остров. Там у всех баб три груди! Две для рук, одна для губ… эх! Третью грудь им дает магия, это морок, конечно, но такой..!
Сандро прицокнул языком. Болтая, он не забывал делать дела: давно вымыл пол и окна, расставил стулья, набросил скатерти, разложил книжки меню. Мне нравилось смотреть, как он двигается: быстро, ловко, словно зал «Белой цапли» был корабельной палубой.
— Или еще, например, Кернаранский архипелаг, — продолжал Сандро, стирая невидимую пылинку с витрины. — Там каждый второй бокор или бокерина. И вот так случилось, что я подцепил какую-то дрянь, что полоскало меня с обеих сторон, всем на зависть. Корабельный доктор у нас был такой, что слава Богу, если голову с жопой не перепутает. Да еще, зараза такая, ром хлестал все время. Так вот, ребята сказали, надо звать бокора. Позвали. Он пришел, посмотрел на меня и сразу же принялся варить ру. Вы знаете, что такое ру.
— Нет, — ответил Лука. Он вышел из кухни и встал возле стойки, натурально заслушавшись. — Откуда же нам?
— Так вот, ру это такое варево из кукурузной муки и куриной крови. Бокор, конечно, туда еще порошков насыпал уйму, на тринадцатом я со счета сбился, и приказал мне все съесть. Мол, это порча — как я съем ру, так она из меня и выйдет. И вот хотите верьте, хотите нет, но когда я эту дрянь съел, то у меня так кишки закрутило, что ой. Вот просто кишка кишке колотит по башке. А потом вылезла крыса, и все прошло.