Стихотворения. Проза
Тотчас по выходе “Собрания стихотворений” автор обращается к Блоку: “Посылаю Вам мой сборник и вот о чем прошу. Вы напишите мне письмом, очень ценю Ваше мнение. Рецензию о стихах пишите Вы или попросите Чулкова” (ЛН. Т. 92, кн. 4. С. 395). Надпись Семенова на книге гласит: “Дорогому Александру Александровичу Блоку от любящего автора. 12. V. 1905”[374]. Мы не знаем ответа: ни одного письма Блока к Семенову не сохранилось. Но сохранилось его письмо этого времени (от 19 мая 1905 г.) к Г. Чулкову, где сказано: “Л. Семенова я не буду называть гением, но его стихи мне нравятся, как и Вам”. Здесь же Блок признается, что понимает и некоторую их чуждость[375]. А вскоре в “Вопросах жизни” (1905. N 8) появилась в высшей степени сочувственная рецензия Блока. Этот отзыв — близкого человека, великого поэта, на глазах которого книга складывалась, — позволяет сразу ухватить суть “Собрания стихотворений”.
“Стихи Леонида Семенова покоятся на фундаменте мифа”, — начинает свою проникновенную рецензию Блок. Миф состоит из ожидания чуда: пришествия Мессии, воскресения мертвого царя или царевича, освобождения царевны, пробуждения матери-земли[376], в упорном стремлении посвященных к чуду, и напряженном ожидании его. “В сказанном — ядро поэзии Леонида Семенова”, — завершает свою рецензию Блок.
Более холодную рецензию посвятил книге Семенова лидер модернистского движения в поэзии Брюсов. Но уже само появление его отзыва в “Весах”, без единого открыто неприязненного замечания, на которые был щедр Брюсов-критик, говорило о полном признании молодого поэта. “Стихи осторожные, обдуманные, хочется сказать, благонамеренные. Ничего резкого, неожиданного, отважного. Благодаря этому нет прямых недочетов, смешных промахов, но зато нет и настоящих достижений, нет истинного сияния”. Как наибольшие удачи выделены стихотворения, “подступающие к области русской сказки и русских преданий”, а также “в простых изображениях окружающей действительности”. От оценки книги рецензент обращается к характеристике творческого дара ее автора и говорит о нем весьма уважительно, стремясь освободить его лирику от груза рассудочности, а стиль от многозначительной невнятицы: “Сколько можно судить по первому сборнику, Л. Семенов — художник зрительных картин: его дело — ваять, а не пленять мелодией, его мир — четкие, ясные образы, а не напевы и не философские отвлечения”[377].
Миф, положенный в основу поэтического мира Семенова, предельно близок мифу, на котором основаны “Стихи о Прекрасной Даме” и который самым кратким образом может быть изложен как бесконечное мистическое стремление одного из посвященных в мистическую тайну к мистической женской сути, природе, основе мира. Порыв земного человека к запредельному (трансцендентальному) — вот пафос символизма. Однако и более заземленная реализация этого инварианта была, по складу его личности, близка Семенову: рыцарь, поборающий зло. Приводим одно из самых показательных стихотворений Семенова; здесь его миф воплощен с большой полнотой и очевидностью.
Екатерине Р.
ЗАМОК Спешите, юные, спешите!
Царевна в замке ледяном.
Скорее двери отворите,
царевна близко за окном.
Вошли и ищут в коридорах,
к царевне в комнаты бегут,
То слышат голос; слышат шорох;
царевны нет! — ее зовут.
Бегут, блуждают в подземелье,
царевна здесь! — она в цепях.
В пыли находят ожерелье...
наверх бегут, их гонит страх.
Идут по залам, залы — пусты.
Взирают, молча, в зеркала
На шум шагов, как стон стоустый,
им молвят своды: умерла!
Но им не верят, ищут, бродят,
Царевны нет! — года бегут...
И вот как тени в замке ходят.
Царевны старцы не найдут.
И слышен плач их: отворите,
одни мы в замке ледяном!
Спешите, старые, спешите,
царевна близко за окном!
Екатерина Р., адресат стихотворения, — Е. Е. Райкова[378].
По-видимому, первоначально Семенов предполагал назвать свою книгу “Ожидания”. Его брат Александр в своем очерке, написанном за границей, не имевший тогда в руках, судя по многим признакам, “Собрания стихотворений”, называет по памяти эту книгу “Ожидания” (Летопись. С. 138). Такое название (повторяющее заглавие первого раздела) точно соответствует центральному мотиву мифа, лежащего в основании концепции книги. Можно предполагать, что лишь на одном из последних этапов подготовки издания заглавие было заменено на подчеркнуто нейтральное.
Сильное впечатление произвел на современников цикл “Земля”, особенно первый его текст. Мать-земля ждет, когда же к ней явится солнце — ее жених, ее муж — и оплодотворит ее.
Паром овеянная,
потом взлелеянная,
вся ли я прах?
Хлебом засеянная
вся в бороздах.
Блок в рецензии сказал об этом стихотворении и процитировал его. Пяст тоже остановился на нем, чтобы показать, что, несмотря на декадентские наслоения, в главном Семенов был поэт солнечный, и отметил: “В этом, и во многих других своих стихотворениях, Леонид Семенов впервые в истории русской поэзии серьезно отнесся к так называемым “гипердактилическим” рифмам... В этом отношении пишущий эти строки ему подражал (и в свою очередь вызвал подражание Брюсова)”[379]. Уместно напомнить одно из лучших стихотворений Е. Евтушенко “Русская природа”, где, вероятно, независимо от Семенова близкая тема соединена с гипердактилическими рифмами.
И вот я вижу рощу,
свет процеживающую,
сову,
на ветке целый день просиживающую,
ее глаза судьбу мою таят.
Где светофоры светятся гнилушечные,
как городские фонари игрушечные,
на тонких ножках ландыши стоят[380].
Книга Семенова открывается посвящением “Софии”, помещенным на особой странице. Оно сразу вводит “Собрание стихотворений” в контекст поэзии символизма, берущий начало в философии и поэзии В. Соловьева и представленный ближе всего “Золотом в лазури” А. Белого (1904) и “Стихами о Прекрасной Даме”. Последователи В. Соловьева поклонялись Софии (термин гностиков), или Жене, облеченной в солнце (Откр 12: 1), или Ewig-Weibliche (словосочетание, которое В. Соловьев заимствовал у Гете из финала части второй “Фауста”), или Вечной Женственности (перевод словосочетания Гете), как действительно от века воспринявшей силу Божества, действительно вместившей полноту добра и истины, а через них нетленное сияние красоты”[381].