Эскортница (СИ)

— О боже. — Она закрывает лицо. — Я не знаю, смогу ли, Артём. Кажется, я уже не стану прежней. Той Алиной, с которой тебе было весело и которую ты отправился спасать. Тебе достался унылый мешок с кошмарами.
— У каждого своя ноша. Прежней ты не станешь, но, может, и не надо. Тебе придется научиться жить со своими травмами. А мне — с тем, что я не справился с собой и спал с девушкой брата.
— Много раз? — мелькает любопытство. Женщины!
— Два. Это очень много. Если бы ты знала Марка, ты бы меня ненавидела. Я уступил ему место в машине, тем самым желая показать, что обрываю ту связь. Я никогда себе не прощу ни то, что предал его, ни то, что отступился. Надо было идти до конца. Ехать рядом с Машей. И сдохнуть.
— Два раза — это ничего. И ты не виноват в аварии! Боже, да сколько тебе объяснять?
Я поворачиваюсь к ней и смотрю укоризненно.
— Ладно, ты козел, — выдает Алина. — Тут не спорю. Но ты мне все равно нравишься.
Киваю.
— Пздц как жаль, малыш, что я так поступал. А еще я хочу, чтобы ты поехала в рехаб, там грамотные люди работают. Я не умею поддерживать людей: сразу начинаю говорить о себе, как и любой эгоцентричный мудак.
Она молчит. Не улыбается, хотя по мне, так шутка веселая.
— Я поеду, если пообещаешь, что будешь приезжать. Пожалуйста. — Алина стреляет в меня глазами. — Я по тебе скучала эти два месяца. По своему эгоистичному мудаку. Не хочу больше скучать. Хочу тебя видеть. Ты мне нужен.
— Давай заберем твои документы и вещи. Нужно обчистить съемную квартиру, чтобы туда уже не возвращаться. А там посмотрим.
____
* За основу речи психолога взята одна из статей Ники Набоковой. Статья не относится к теме проституции, она о ноше, которую тащит каждая девочка. И о том, что всем бывает тяжело.
  
Глава 53
 
Алина
— Она спит уже больше двадцати часов. Да, ты сказала, что это нормально, но я так не думаю.
Голос Артёма приглушенный, но при этом такой резкий и настойчивый, что я просыпаюсь. Его сухая строгость прокатывается по нервным клеткам. Срабатывает маячок: если Истомин бесится, значит, всё плохо. Открываю глаза, оглядываюсь — знакомая спальня. Серые стены, белые простыни. Шторы плотно задвинуты. Закрываю глаза.
— Нет, я не врач. Послушай... Да, я ее будил, она пила куриный бульон и воду. Понимаю, что так организм избавляется от этого дерьма, но... да, ты предупреждала, что она может спать до двух суток... Пожалуйста, пусть кто-то приедет и посмотрит! — В интонациях ощущается сильная эмоция.
Режущая. Жуткая. Артём просит. Я впервые в жизни слышу, как Истомин кого-то о чем-то просит. Волоски поднимаются дыбом. Он продолжает нагнетать:
— Это я-то паникую? Я трындец как паникую! Мать твою, Анна, или ты кого-то присылаешь, или я звоню в скорую.
Зажмуриваюсь и натягиваю одеяло на голову: не хочу никого видеть. Внутри протест железный. Зачем Артём кого-то позвал? Мне нравится находиться в забытье. Не хочу ни с кем общаться.
Вспоминаю разговор с психологом. Женщина лет пятидесяти говорила и говорила, я молча слушала, понимая, что перебить и уйти — невежливо. Да и Артём привез, старался. Но, увы, ничего внутри не откликалось. Меня топило презрение к себе и чувство вины. Преподаватель по балету, ругаясь, часто повторяла любимую фразу: как об стенку горох!
Целый час я была глухой стеной, о которую бессмысленно бился горох.
В конце психолог произнесла странные слова:
— Я специализируюсь на помощи девушкам после насилия и обязательно помогу вам.
Тут уж я не выдержала.
— Но меня не насиловали, вы ошиблись. Я же проститутка, — усмехнулась и развела руками. — Знала, что включает работа, и пошла добровольно. Я не жертва. Понимаете? Я сама пришла к Адель! Сама подставила себя и свою семью. Я виновата.
Но психолог ничуть не смутилась.
— Вам номер телефона Адель во сне приснился? Прямо цифры?
— Что? Нет, конечно.
— Откуда студентка-отличница вдруг узнала, что все ее проблемы можно махом решить таким простым способом? Кто ей это рассказал? Кто убедил попробовать?
 
Я сглотнула. Пульс чуть ускорился, щеки загорелись.
— Это неважно. Мне стоило быть умнее! — невольно повысила голос.
— Это как раз важно. Некоторые вещи настолько ужасны, что они не должны рекламироваться. Не должны быть в доступе у одиноких девочек, попавших в беду. Перехитрить можно абсолютно любого человека. Величайшие в истории империи были стерты с лица земли, а ты уверена, что тебя не могли обдурить взрослые прожженные бандиты?
Я отвела глаза в сторону.
— Я не сопротивлялась. Понимаете?
— Любой секс без взаимности — это насилие. Будь то в браке, между мужем и женой, когда один партнер требует исполнения супружеского долга и давит на чувство вины, а второй смиряется и терпит. Будь то встреча в гостинице клиента и проститутки или перепих едва знакомых людей в закоулке клуба после нескольких убийственных шотов. Отсутствие сопротивления не равно активному согласию. — Анна посмотрела мне в глаза и сказала тихо-тихо: — Мне очень жаль, но вас насиловали много раз, Алина. У вас когда-нибудь была близость по любви? Вы сравнивали?
Я подумала об Артёме. Слезы навернулись на глаза, а потом хлынули потоком. Я зарыдала. И рыдала так, как ни разу не позволяла себе за эти два месяца. Я рыдала и говорила себе, что больше ни за что не вернусь к прошлому. Мысленно обнимала свою истерзанную душу, раненую, хрупкую. Душу, которой, как казалось столько недель подряд, я навсегда лишилась.
Снова плачу. Если бы только можно было вернуть время, я бегом бы бежала от Адель. Даже не посмотрела бы в ее сторону!
При Артёме нужно было держать лицо, поэтому вчера я вела себя максимально нормально. Меньше всего на свете хотелось бы выглядеть в его глазах тупой и жалкой.
После психолога Артём привез меня к себе, заказал еду, а я легла отдохнуть. Ужасно тянуло спать, веки буквально слипались. Я сомкнула их на секундочку, пока ждала курьера с супом.
Значит, прошло двадцать часов.
Голова кружится, когда пытаюсь сесть. Живот жутковато ввалился, там болезненная пустота. Я спешу в ванную и привожу себя в порядок, насколько только возможно выглядеть в порядке человеку, проспавшему почти сутки. Возвращаюсь в постель. Артём в кухне говорит по телефону, его голос действует на меня хорошо. Натягиваю одеяло и вновь плачу тихонько, пока не засыпаю.
В себя прихожу от прикосновения. Слышу приглушенный голос:
— Алин, Аля...
Вздрагиваю.
— Тише, девочка. Это я. Ты мне нужна для одного дела. Потерпишь минутку?
Глаза расширяются. Тело холодеет. Больше всего на свете я хочу остаться в этой постели и продолжить спать. Что Истомину нужно? То самое? Иначе зачем привез, да? Энергии нет совсем, как и сил сопротивляться. Даже думать о сопротивлении! Внутри пустота. Артём говорил об апатии — возможно, это как раз она. А может, мне просто плевать.
Безвольно киваю, закрываю глаза. Стараюсь расслабиться, чтобы было не так больно.
Он тянется и целует в лоб. Потом подходит к окну, отдергивает шторы, и комнату наполняет свет.
— Алина, это Таня, она поставит тебе капельницу. Это тебе поможет. И мне.
Стыд за плохие мысли обескураживает. Я опускаю глаза. Не понимаю, почему Артём все это делает для меня? Ничего не понимаю.
— Тебе-то что? — переспрашиваю.
— Если у меня дома от истощения помрет девица, полиция по голове не погладит. Так что давай, где там твои вены.
Я киваю и устраиваюсь поудобнее, протягиваю руку. Приятная девушка Таня открывает синий чемоданчик и подвешивает к стойке лекарство. Игла практически не чувствуется. Через полчаса действительно становится легче. Я вновь засыпаю, и на этот раз сны не тяжелые, тянущие на дно сознание, а пустые, как мои мешки с дофамином.
— Эй-эй! Алин!