Зеркальщик. Счастье из осколков (СИ)
- Отведайте, барин, - девчушка сунула Всеволоду глиняную кружку в руки. – А можа, откушаете с нами?
- Нет, благодарствую, - Зеркальщик сделал осторожный глоток терпкого, остро пахнущего кислым хлебом и почему-то еловыми ветками кваса и окинул комнату быстрым, вроде бы даже рассеянным взглядом.
Комната оказалась примечательной, но, может, мастера, делающие игрушки, в таких и должны обитать? На стенах бело-голубые рушники, щедро украшенные вышитыми серебряными нитями снежинками, небольшое оконце покрыто ледяными узорами, хотя в доме тепло, да и на улице большого мороза нет. На пол брошены домотканые половики серо-белого цвета, похожие на зимнюю дорогу, а стоящие вдоль стены лавки, широкий стол у окна и даже печь бледно-голубого цвета с причудливыми завитушками, кои проказница-метель так любит оставлять.
«Прямо терем Новогоднего деда, - хмыкнул Всеволод, делая ещё глоток кваса и чувствуя, как неудачи дня отваливаются сухой коркой. – А внучка его точь-в-точь как та девочка-снежанка, о которой мне мама Палаша рассказывала».
Зеркальщик единым махом допил квас и со стуком поставил кружку на стол.
«Глупости это всё, устал, вот и блазнится разное. Никакого Новогоднего деда нет, сказки это всё для детей малых».
Дознаватель прошёл по комнате, постоял у окна, нетерпеливо прислушиваясь: не слышно ли шагов старого мастера.
- Готово, сударь, - Тимофей Матвеевич появился так неожиданно, что Всеволод Алёнович с трудом удержал готовые сорваться с кончиков пальцев искры зеркального капкана. – Всё как Вы пожелали: и шар, и пара, и музыка со снегом.
Зеркальщик осторожно взял в руки прохладный шар, пахнущий почему-то не вполне ожидаемой пылью, а снегом и морозом. Да, всё было так, как он представил, слушая рассказ Вареньки: прозрачный шар, завораживающий таинственным блеском и плавностью линий, мягко переливающиеся блёстки, изображающие снег, темноволосая барышня, коей очень к лицу венок остролиста… Всеволод нахмурился и покрутил шар, внимательнее рассматривая девушку и её кавалера. По неведомой причуде мастера (а может, не причуде?) барышня была удивительно похожа на Вареньку: те же блестящие карие глаза, взирающие на мир с доверчивым лукавством, та же ласковая улыбка, те же тёмные волосы, неподвластные шпилькам и гребням, и та же фигурка, выгодно отличающаяся от измождённой костлявости светских красавиц.
Кавалер тоже был темноволосым, с большими серыми глазами, и что это там на щеке за полоска? Лёгкая трещинка (ведь мастер говорил, что игрушка давно стоит на полке) или след шрама? А серый мундир случайно ли так похож на тот, в котором ходит Всеволод Алёнович?
Зеркальщик осторожно повернул спрятанный в подставке ключик и почти не удивился, услышав мелодию вальса, под который кружились они с Варенькой на балу в дворянской ассамблее.
- Ну как, - прогудел Тимофей Матвеевич, пряча в уголках глаз усмешку, - глянется ли шар-от? Всё ли как надобно?
Всеволод многое хотел сказать, ещё больше спросить, но проклятые слова опять разбежались, спрятались по углам, словно мыши.
- От и ладно, - мастер довольно покачал головой, - паковать да бант-то сами завязывать станете али мне доверите?
- Бант жёлтый, а бумага голубая? – усмехнулся Всеволод, зорко глядя на старика.
- Это уж как Вашей милости угодно будет, - невозмутимо ответил Тимофей Матвеевич и опять оглушительно гаркнул. – Лидка, тащи бумаги и бант, подарок паковать станем!
Девчушка проворно принесла голубую блестящую бумагу и широкую атласную ленту солнечно-жёлтого цвета.
- Помочь, дедушка? – прощебетала Лида, торжественно водрузив принесённое на стол и озорно блеснув синими глазами.
- А сама-то как думаешь? – проворчал дед. – Знамо дело, помочь.
Зеркальщик отдал девчушке шар и строго спросил, почти потребовал:
- Кто вы?
- Имён у меня много, а прозваний и того боле, - улыбнулся старик. – Для Вас я мастер, Тимофей Матвеевич. Игрушки делаю, людям радость дарю. Берите подарок-то, барин, уж не погнушайтесь, старался, делал.
- Благодарю, - Всеволод Алёнович принял свёрток, поклонился.
- Ступайте с богом, - мастер мягко положил ладонь на плечо дознавателю. – Ни о чём не печальтесь, всё снега белы заметут, по весне вешними водами стекут.
Зеркальщик ещё раз благодарно поклонился и ушёл тем же путём, как и пришёл, через зеркало, провожаемый тёплыми улыбками старого мастера и его внучки.
Осколок седьмой. Сюрпризы благостные и пренеприятные
Варенька влетела домой словно вешняя птичка, вернувшаяся в родное гнездо. Отмахнулась от любопытных расспросов сестриц, сбросила шубку на руки верной Малуше, поцеловала матушку в щёку и звонко крикнула:
- Папенька!
- Чего тебе, егоза? - Алексей Петрович откликнулся моментально, вышел в коридор из малой гостиной, где сидел с книгой перед камином. Ради того, чтобы встретить дочку после первого дня службы, он даже несколько судебных заседаний отложил и в кабинете закрываться не стал.
- Папенька, мне коньки надобны, - Варенька ухватила батюшку за рукав, проникновенно заглянула в глаза.
Брови Алексея Петровича вопросительно приподнялись.
- Так у тебя же есть, даже две пары. Одни белые, у мастера Штоффа заказывали, а другие серебристые, от самого Ван дель Гарона привезли.
- Так они же девичьи, - отмахнулась Варвара Алексеевна, поспешно снимая ботики, так как Малуша уже начала бурчать что-то нелицеприятное про распустёх, которые одёжу не сняв подарки клянчат. – А мне мужские нужны. Синие, блестящие, с острым лезвием. Очень-очень нужны, папенька!
- Варвара, если ты думаешь, что я позволю тебе появляться пред честными людьми в мужском одеянии, пусть это даже коньки будут, то ты глубоко заблуждаешься, - Софья Васильевна поджала губы и неодобрительно покачала головой. – Да, я уступила твоей прихоти стать помощницей дознавателя, хотя во времена моей молодости приличные девицы о подобном даже подумать не смели, но на этом всё. Больше позорить нашу семью и выставлять нас на посмешище я не намерена. Одумайся, Варвара, себя не жаль, так сестриц пожалей! Кто станет к ним свататься, коли их сестра мужеские вещи носит. Ты ещё порты на себя нацепи, бесстыдница!
Карие глаза Вареньки заблестели от слёз, щёки заполыхали от смущения.
- Да как Вы только подумать могли такое, маменька, - дрожащим голоском залепетала барышня. – Нешто я повод давала для столь оскорбительных речей? Нешто когда против вашей с батюшкой воли шла?
Алексей Петрович привлёк всхлипывающую дочь к себе, погладил по спине, укоризненно посмотрел на жену:
- Ну правда, Софьюшка, чего ты, в самом-то деле, не разобравшись сразу ругаться начала. У Вареньки сегодня такой день торжественный, первый день службы, негоже его ссорой-то заканчивать, не по-людски это.
Софья Васильевна покраснела, погладила дочь по плечу:
- Ну, не плачь, Варенька. Я сказала не подумав. Полно, перестань, а то сейчас и я заплачу, сестрицы подхватят, и утопим мы папеньку в слезах горючих.
Варенька обернулась, порывисто обняла матушку за шею, прошептала жарко:
- Я коньки не для себя просила, а в дар. Представляешь, маменька, у Всеволода Алёновича никогда-никогда коньков не было, разве это справедливо? А он такой замечательный: добрый, заботливый, дознаватель прекрасный! А маг какой!
Софья Васильевна вздохнула, понимая, что остаток вечера придётся выслушивать о том, какой расчудесный дознаватель, с коим свели Вареньку судьба и папенька, как главный исполнитель её воли. Нет, конечно, это очень хорошо, что дочка влюбилась, но, учитывая, что Варенька влюбляется легко и так же легко забывает объект своих нежных чувств, радоваться пока рано.
- А правда, что он Зеркальщик? Маг чудодейный, коему все отражения подвластны? – спросила Аннушка, жадная до всевозможных диковинок.
- Он красивый? – ревниво поинтересовалась Юленька, для которой очень была важна красота телесная (что бы там ни говорили папенька с маменькой про то, что с лица воды не пить и из красоты платья не шить).