Баловни судьбы

«Ну, перестань же, наконец, перестань».
Все это напоминало тот вечер, когда он впервые появился в доме Уллиной матери и, готовый от смущения провалиться сквозь землю, болтал не закрывая рта и совсем заговорил Уллу. А потом, когда они уже сидели вдвоем у него и чувствовали себя в безопасности, Улла, смеясь, притянула его к себе и сказала, что он был бесподобен и мама наверняка в диком восторге, но только он выступал совсем не в своем амплуа.
Все почти как тогда, с той лишь разницей, что сегодня он не был в ударе, просто предпринимал жалкие, вымученные попытки удержаться на краю пропасти и не сорваться снова на глазах у этой чужой бабы, которую вынужден терпеть целый вечер. Тот вечер, когда, он надеялся, Улла будет с ним поласковее, хотя бы из приличия, хотя бы потому, что уезжает от него.
Однако бутылки вина было явно маловато, чтобы продолжать комедию, а больше спиртного в доме не нашлось. Не осталось даже тещиного «Дюбонне», только в кухонном шкафу чуточку виски, правда, не было минеральной. Когда он вошел в комнату с бутылкой и тремя стаканами, они уже убирали со стола, и Улла сказала, что пить не будет.
«Поставь, пожалуйста, бутылку на место».
Он глупо улыбнулся и стал объяснять, что виски можно разбавить и водой из-под крана, так всегда делают в американских романах, не стоит из-за этого отказываться.
«И посуду не мойте, хорошо? Я завтра сам все уберу, когда вы уедете. Давайте просто посидим и отпразднуем наше великое примирение, ладно?»
«Нет, — сказала Улла и поставила воду для кофе. — Мама хочет кофе, да и прибрать нужно, и вообще, мне вовсе не улыбается напиться сегодня вечером, ведь завтра охать. Раз уж хочешь чем-нибудь заняться, пойди уложи Лену».
Малышка капризничала и плакала, а на кухне они дружно гремели посудой и убрали все, вплоть до чистых стаканов и бутылки со светло-коричневой жидкостью на донышке, Потом пили кофе, смотрели телевизор, и теща настояла на том, чтобы досмотреть убогую развлекательную программу. Когда телевизор наконец-то выключили, наступила тишина. Он снова пошел на кухню и возобновил поиски: видимо, она сунула эту несчастную бутылку куда-то в другое место. Он почти бесшумно отворил стеклянные дверцы шкафчика, осторожно поставил стаканы и бутылку на поднос, но теща приняла суровый вид и вдруг, слава богу, снова стала сама собой.
«Нет, спасибо, я вообще не пью виски».
И Улла: «Нет, Аннерс, спасибо».
Он сидел и пил виски в одиночку, но не пьянел по-настоящему, а они тем временем изучали расписание, выясняя, когда лучше выехать, чтобы наверняка успеть, и в конце концов решили лечь спать: ведь надо как следует выспаться перед отъездом. И когда он без особой надежды потянулся к ней в постели: «По правде говоря, тебе не кажется, что ты не очень-то хорошо вел себя вечером?»
И чуть позже:
«Вот уж действительно дурацкая идея: ставить кровати так близко. Может же человек иметь право спокойно поспать».
«Конечно...» — ответил он, отвернулся к стене и рассматривал ее до тех пор, пока не почувствовал, что Улла уснула.
Права человека и зеленые стены спальни. Зеленые потому, что она так захотела.
Зеленый, холодный цвет. Не тот теплый, желтый, который выбрал он.
А утром несколько суматошных часов, когда они без конца проверяли содержимое чемоданов: не забыли ли чего? И: «Во сколько вылет?» И: «Куда же подевались эти проклятые таблетки от воздушной болезни?» И: «Аннерс! Отнеси-ка чемоданы в машину». А малышка все это время слонялась среди взрослых и жалобно похныкивала. Он не выдержал и попросил Уллу посмотреть, что с ребенком.
Она повернулась к нему с помадой в одной руке и щеткой для волос в другой и тяжело вздохнула:
«Господи, как это на тебя похоже!»
Будто он нарочно все это придумал, чтобы испортить ей настроение перед отъездом. Она окинула девочку беглым взглядом и объявила, что все в порядке. Просто когда-нибудь он замучит малышку своими нежностями.
А потом как-то внезапно — прощание. Теща нервничала, боясь опоздать, и никак не могла завести мотор. Сам он стоял с малышкой на руках, и Улла, усаживаясь в машину, медленно обернулась к нему:
 
«Так, ну ладно...»
Не уезжай от меня, Улла. Не уезжай от нас.
А с губ его между тем срывались бодрые и веселые слова: «Всего хорошего! Счастливо отдохнуть! Счастливого пути! Счастливо...»
Он не знал, чего бы еще пожелать, но в этом уже и нужды не было: из машины помахали на прощание рукой.
Малышка закашляла, и у него сразу же заболело в горле. Не слишком ли красные у нее щечки? Он поднялся и стал беспокойно расхаживать взад и вперед по комнате. Это наверняка вызвало бы раздражение и гнев Уллы, но становилось легче, когда он бродил по комнате и пощипывал бороду, иной раз вырывая волоски. Рассказывают же о людях, которые рвут на себе волосы, о психопатах, которые, замкнувшись в своем невыносимом одиночестве, сами себе наносят увечья.
Пора бы уже и врачу появиться — не меньше получаса, как он ему звонил, да и ехать сюда всего несколько минут. Может, позвонить еще? И снова почувствовать на себе испытующий взгляд Сусанны.
«Смотри не сломайся, Аннерс!»
— Не сломайся! Но ведь я-то уже почти сломался, совсем кончился! — Он выкрикнул это, испуганно замолчал и, услышав шум незнакомого автомобиля, поспешил в прихожую открыть дверь.
Врач торопился. У него было много вызовов. Он осмотрел девочку умело и быстро. Градусник, фонендоскоп, шпатель. Помыл руки, вытер их.
Дома у них к приходу врача всегда вешали чистое полотенце, неожиданно вспомнилось ему. Как правило, белое, с розами, махровое полотенце, которое потом слабо отдавало лекарствами.
Врач присел на стул и положил блокнот с бланками рецептов на колени — брюки у него были светло-серые. Он быстро водил ручкой по листу, потом вырвал его, — и все как будто одним движением. Затем поднял голову.
— Вот. Получите в аптеке, по чайной ложке три раза в день. Несколько дней в постели — и она будет здорова. Вы один с ней?
— Один, — глупо повторил он. — Нет, то есть...
— В любом случае проследите, чтобы она несколько дней не вставала. Если станет хуже, звоните.
Он хотел спросить, что значит «хуже», но врач уже поднялся, протягивая ему, рецепт.
— И пусть сразу же примет лекарство. И еще раз, вечером. До свидания!
— Видите ли в чем дело... — Он говорил быстро, прекрасно понимая, что поступает невежливо и задерживает врача. — Мне бы не хотелось оставлять ее одну.
Долю секунды врач смотрел на него, точно он сказал совершеннейшую чушь, а потом одним махом решил проблему.
— Ну, так пошлите кого-нибудь из этих молодых людей, которых у вас здесь предостаточно, все равно без толку слоняются да по дороге гоняют. Надеюсь, вы понимаете, что в один прекрасный день это плохо кончится?
— Да, — сказал он. — Но...
И конечно, же, не решился сказать постороннему занятому человеку, что, сколько бы их ни было в интернате, никто из этих молодых людей не захочет оказать ему услугу. В этом-то и суть.
— Безусловно, кто-нибудь съездит, — сказал врач. — Впрочем, дело ваше. Как мне выйти?
Он засуетился, провожая врача, а потом стоял с рецептом в руке, глядя вслед удалявшемуся автомобилю.
Может, Сусанну попросить? — подумал он. Или Фриду? Хотя она, наверно, ужин готовит.
А мгновение спустя: да нет, что за глупости, конечно же, любой из них поможет, раз уж малышка заболела, ведь это совсем другое дело.
И как раз в этот момент на дорогу, словно посланный небом, медленно выехал автомобиль Макса. Он поднял руку и остановил его. Макс опустил стекло. Нет, не Макс: в машине был Тони и рядом с ним, за рулем, Клэс.
— Ты не мог бы... — начал он, обращаясь к Клэсу. — Дочка заболела. Ты не мог бы получить лекарство в аптеке?
Узкие глаза Клэса внимательно рассматривали его.
— Раз уж вы все равно в поселок?
Клэс выдержал паузу, секунду, другую, потом пожал плечами.
— Ну ладно, только ради тебя.