Игра не для слабых: Баннерет (СИ)

— Мика… — ошарашенно выдавил из себя Гарвел, быстро узнав в покойнике бывшего ополченца, — Что ж ты натворил то, полудурок…
Ответом ему было тяжелое молчание, нарушаемое лишь стонами раненных, да чьими-то громкими всхлипами. Источник всхлипов обнаружился когда мы миновали ворота. За ними на коленях стояла женщина. Стояла и почти что беззвучно рыдала, не сводя взгляда с подвешенного на верёвке тела. Рядом с ней стоял и нервно мял свою шапку мужик. Его лицо мне показалось смутно знакомым. Кажется, это был Авин. Тот самый крестьянин, который несколько дней назад встретил в полях наш обоз.
Завидев нас, женщина прекратила рыдать. Несколько долгих секунд смотрела, переводя взгляд то на меня, то на Айлин, то на Бернарда, то на Любоша. А затем вскочила и заорала.
— Ублюдки затраханные. Чтоб вы все подохли, псы паршивые. Чтоб у тебя твоя девка холерой заболела, колдунище пога…
Она не договорила. Авин схватил женщину за плечи, зажал ей рот ладонью. Затем посмотрел на меня. Смачно сплюнул. И поволок брыкающуюся и воющую супругу куда-то за хаты. Похоже, Мика, приходился им сыном.
Колонна двинулась дальше. Но на этот раз уйти далеко нам не дали. Дорогу, идущую к главной деревенской площади перегородили полтора десятка ополченцев с луками и самострелами наготове. Во главе у них стоял Одрин.
— С дороги, — глухо прорычал я, вытаскивая меч из ножен, — Сегодня пролилось уже достаточно крови. Но видят боги, мы готовы пролить ещё, ежели какая-нибудь мразь решит встать у нас на пути.
— Не сомневаюсь, — прошамкал командир ополчения. К новым дыркам, появившимся на месте выпавших зубов, привыкнуть он ещё не успел, — Но я не могу этого позволить.
— Построиться! — заорал я, повернувшись к солдатам, — Щиты вперёд, арбалеты в тыл. Живо!
Бойцы выполнили команду незамедлительно. Через несколько секунд улицу перегородил плотный строй щитов, за спинами которых расположились немногочисленные арбалетчики. Заскрипели тетивы взводимых самострелов.
Ополченцы заметно занервничали. Отступили на шаг. Затем ещё на шаг. Глефы и готентаги в их руках начали нервно подрагивать. На месте остался лишь Одрин. На лбу у командира ополчения выступили крохотные бисеринки пота. Лицо побледнело. Руки до побелевших костяшек вцепились в рукоять меча.
— Я не могу этого допустить, — повторил он, не сдвинувшись с места. Я подошёл к нему. Заглянул в глаза. И тихо спросил.
— И ты готов защищать его? Проливать кровь своих солдат за этого уёбка? За того, кто отправил тебя бить собственных родичей?
Одрин хищно оскалился. Его, лишённая половины зубов «улыбка», выглядела поистине жутко.
— Защищать? — прошипел он, — Нет, не готов. Но я не хочу, чтобы вы его убили. Я сделаю это сам. Позже.
Я отступил на шаг. Убрал меч в ножны. Жестом показал своим бойцам перестроиться обратно, в походный порядок. Повернулся к командиру ополчения и сказал.
— В таком случае, можешь быть спокоен. Мы не собираемся отбирать у тебя твою месть. Лишь хотим взглянуть этому сукину сыну в глаза. И поинтересоваться, сладко ли ему спалось сегодня ночью.
Командир ополчения немного помедлил, с сомнением глядя то на меня, то на моих людей. Затем убрал меч в ножны и молча протянул мне руку. Я так же молча пожал её. Слова сейчас были не нужны. Все всё понимали и так. Без них.
Ополченцы расступились, и колонна наконец-то добралась до главной деревенской площади, остановившись перед домом старосты. К нам тут же потянулись местные. Кто-то среди солдат искал своих родных, кто-то тут же бросился помогать Вернону выгружать раненых из телег, кто-то побежал за здешним лекарем. Сегодня ему предстояло много работы.
— Ладно, — мрачно бросил я, — Не будем тянуть. Бернард, организуй людей. Пусть помогут с раненными. Четырёх бойцов отправь к хижине старьёвщика. Любош упоминал, что он как-то связан с колдуном. Может, конечно, брешет, но учитывая тот факт, что этот засранец продавал нам магические трактаты, я не удивлюсь, если это всё-таки окажется правдой.
— Оставить с вами пару ребят для охраны? — поинтересовался сержант.
 
— Нет, — я покачал головой, — Сейчас в этом нет нужды. Мы справимся и без них.
Сержант с сомнением посмотрел на меня. Но спорить не стал. Повернулся к солдатам и начал раздавать им приказы.
— Твои люди останутся здесь, — бросил я Любошу, — Не думаю, чтобы им или тебе сейчас что-то угрожало. А ты пойдешь со мной. Поговорим со старостой. Порасспросим у него, как так получилось, и как мы докатились до жизни такой. Айлин, — я с сомнением покосился на девушку. Та стояла и безучастно смотрела куда-то в пустоту, не реагируя ни на мой голос, ни на резкие окрики Бернарда, ни на сновавших вокруг солдат и кметов, — Ты с нами?
Внезапно, девушка повернула голову. Смерила меня долгим, тяжелым взглядом. Кивнула, не произнеся при этом ни единого слова. Я молча кивнул в ответ. Как и с Одрином, слова сейчас были излишни. Мы поняли друг друга и без них.
Дверь оказалась незаперта. В просторной горнице царил мягкий полумрак, разгоняемый лишь крохотным, то и дело подрагивавшим язычком пламени, плясавшим над почти догоревшей свечой. На грубых бревенчатых стенах отпечатались длинные, чёрные тени.
Сам хозяин сидел за столом. Перед ним стоял пузатый полупрозрачный пузырь, с мутной жидкостью внутри и небольшая медная стопка. Глаза старосты влажно блестели. В помещении стоял крепкий дух сивухи. Пешик был пьян.
Когда мы вошли, староста нервно дёрнулся. Хотел что-то сказать, но увидев Любоша, так и замер с открытым ртом, не произнеся ни звука. Бандит же, напротив. Ни капли не смутился. Деловито подошёл к столу, отодвинул один из стульев и уселся напротив Пешика, подтянув к себе пузырь с брагой и стопку. Налил. Осушил залпом. И наконец-то нарушил тяжелую, напряженную тишину, повисшую в горнице.
— Ну здравствуй, братец, — ухмыльнувшись, тихо произнёс он, — Бьюсь об заклад, не ожидал ты меня здесь увидеть.
— И верно. Не ожидал, — мрачно констатировал Пешик, подтягивая бутыль к себе, — Думал, ты уж на шибенице болтаешься, как и положено любому бандиту.
— На шибеницах не только бандиты имеют обнокновение висеть, — подмигнул ему Любош, — Но и убивцы собственных господ. Да и узурпаторы, тоже нередко там оказываются.
И тут до меня наконец-то дошло, почему внешность бандита показалось мне такой знакомой. Почему Пешик вчера был мрачнее тучи, а сегодня, похоже, от зари не просыхал. Сходство черт лица, повадок, голоса. Нет, об ошибке не могло идти и речи. Эти двое… были братьями.
— И это всё, что ты хотел мне сказать? — маслянистыми глазами уставился на брата Пешик, — Ради этого ты сюда приволок свой зад? Или ради того, чтобы я самолично тебя вздёрнул, как подобает любому служителю закона?
— О, так мы уже служители закона, значит, — ещё больше ухмыльнулся Любош, — Ну так поведай нам, насколько это подобает служителю закона целое село морить голодом, отрезав его от мира? Или расскажешь нам о том, как ты рассчитывал получить свой баронский ярлык, избавившись от меня руками наёмных головорезов? А может, поведаешь нам, каково тебе спалось сегодня ночью, когда отправленные вами в лес сироты, задыхались в огне пожара.
— Только после того… — начал было Пешик, но я его уже не слушал. Любоша тоже. Братья продолжали препираться, спорить, оправдываться, что-то рассказывая мне и то и дело обвиняя друг друга во всех смертных грехах.
Мне было не до них. У меня перед глазами вновь пляшет пламя пожара, охватившее казармы. Люди, запертые внутри. Мечущиеся. Зовущие на помощь. Пыгающие с крыши и ломающие себе ноги. Огонь слизывает кожу с их лиц. Выжигает глаза. Заставляет истошно вопить. Душит, забивая дымом глотку. В носу стоит тошнотворный сладковатый запах горелого мяса.
В голове судорожно крутятся обрывки мыслей. Вопросов. Три сотни человек. Да, они были нашими врагами. Они хотели нас убить. Но у скольких из них были жёны? Родители? Сколько осиротевших детей потом отправились в лес «за хворостом»?