Легавые. Ружье. Загадка Глухого

Казалось, что по кафе распространяется запах, предупреждавший о том, что появился полицейский, хотя Карелла даже не успел закрыть за собой дверь. Ребята внимательно наблюдали за Кареллой, и он понял, что если он сейчас их спросит, какое сегодня число, они хором ответят ему: «Тридцать пятое декабря!» Он сел за столик у двери между длинноволосым блондином и юнцом с растрепанной черной бороденкой. Напротив сидела шатенка с ниспадающими на плечи прямыми длинными волосами, странными карими глазами и ангельским лицом.
— В чем дело? — спросил блондин.
— Я офицер полиции, — сказал Карелла и показал свой значок.
Ребята посмотрели на него без всякого интереса. Девушка отбросила рукой прядь волос, спавшую ей на щеку, и отвернулась.
— Я хочу установить личность одного молодого человека, убитого в этом районе, — продолжал Карелла.
— Когда? — спросил чернобородый.
— В воскресенье вечером, восемнадцатого апреля.
— Где? — в свою очередь спросил блондин.
— В заброшенном доме на Гаррисон-стрит.
— Простите, как вас там зовут? — поморщившись, поинтересовался блондин.
— Детектив Стив Карелла.
Девушка, сидевшая напротив, резко отодвинула стул и встала, как будто ей вдруг захотелось выйти по делам. Карелла быстро взял ее за руку.
— Как вас зовут, мисс?
— Мэри, — ответила девушка, не желая садиться снова на свой стул.
Она высвободила руку и повернулась, чтобы уйти.
— А что, фамилии нет?
— Райн, — ответила она. — Пока, ребята.
Девушка уже отошла несколько шагов от столика, когда Карелла снова обратился к ней.
— Мисс Райн, взгляните, пожалуйста, на эту фотографию, — сказал Карелла, доставая записную книжку.
Девушка вернулась к столику, посмотрела на фото, но ничего не сказала.
— Вы его знаете? — спросил Карелла.
— Нет. Пока, — снова попрощалась девушка и быстро вышла из кафе.
Карелла проводил ее взглядом до выхода, а затем положил фото перед блондином.
— А ты?
— Не-е.
— Как тебя ховут?
— Боб.
— Ладно, пусть будет Боб. А фамилия?
— Кермоди.
— А ты? — спросил Карелла бородатого.
— Хэнк Скафейл.
— Вы оба живете в этом районе?
— Да, на Портер-стрит.
— И долго вы здесь живете?
— Достаточно.
— Значит, вы знаете большинство людей, проживающих здесь?
— Ребят — да, — ответил Хэнк. — Остальные как-то мало. меня трогают.
— А этого парня вы когда-нибудь видели?
— Нет, если, конечно, он выглядел раньше таким же, как на фотографии, — ответил Хэнк, изучая снимок.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, он же здесь мертвый, не так ли?
— Да.
— В этом же вся разница, — сказал Хэнк, покачивая головой. — Соки все вышли. Понимаете, все жизненные соки покинули его.
Выразившись столь образно, он снова посмотрел на фотографию и отрицательно покачал головой.
— Нет, я не знаю этого несчастного.
Ответы других юнцов были примерно такими же. Карелла показал фотографию посетителям, сидевшим за остальными пятью столиками, объясняя, что ему нужно, и терпеливо ожидал, пока фотография убитого пройдет по кругу. Никто из ребят не выражал особого энтузиазма в общении (и это понятно, ведь очень даже легко можно схлопотать удар дубинкой по голове лишь только потому, что полицейскому показалось, будто у него нет лишних оснований тебе доверять), но особого неуважения или неприязни никто не проявлял. Все, как правило, молча смотрели на фото, а затем отвечали, что покойник им не знаком. В конце концов Карелле пришлось поблагодарить их и выйти на улицу.
К пяти часам вечера Карелла обошел две парикмахерские, большой продовольственный магазин, обувную лавку, магазин грампластинок и еще четыре места, куда, по его мнению, могла заходить молодежь. Вообще, ребята предпочитали называть себя «тусовщиками», хотя Карелла и не любил этого слова. Ему казалось, что и убитому нельзя цеплять такой ярлык, пока не выяснится, кто он был на самом деле. Ярлыки и наклейки раздражали Кареллу, если, конечно, они красовались не на папках с делами и лекарствах. Слово «тусовщик» казалось Карелле оскорбительной и грубой кличкой, унижающей достоинство человека. Он не понимал, когда вошло в обиход это жаргонное словечко, изобретенное когда-то как вызов окружающим для обозначения некоего совместного времяпровождения и произносимое сейчас с гордостью, словно это ярлык, отличающий его носителя от других людей. Но это, по мнению детектива, вовсе не снижало унич- тожительного смысла, заключенного в слове. То же самое наблюдалось в среде полицейских, когда они сами называли себя «свиньями», очевидно, полагая, что негативное значение этого слова утрачивается, если полицейские сами себя так величают. Карелла не считал себя «свиньей»', и не называл ребят, с которыми беседовал, «тусовщиками».
 
В этом районе молодые люди были разделены жестокой враждой, как, собственно, и во всех районах, заселенных в основном эмигрантами из Азии и других бедных регионов мира. В то время, когда город был еще довольно молодым или, скажем, чуть моложе, большинство населения этого района составляли евреи. Наряду с ними встречались небольшие группы итальянцев и ирландцев. Поэтому жизнь здесь в буквальном смысле кипела страстями. Да, так оно и было в те дни (спросите, если не верите, у Мейера, который родился в таком же гетто и за которым гонялись по мулицам всякие подонки с криками: «Мейер, Мейер, подж&рим жида!»). Потом все притихло, так как установилось некое равновесие, дети эмигрантов пошли учиться в колледжи или же стали бизнесменами и, разбогатев, переехали в районы Риверхед или Калм-Пойнт. Следующая волна эмигрантов, осевшая в этом районе, не знала даже английского языка. Естественно, эти люди сразу стали пользоваться всеми «правами» и «привилегиями» национального меньшинства: им недоплачивали, их обсчитывали, избивали и вообще всячески издевались над ними. Таким способом им внушали, что Пуэрто-Рико — не прекрасный цветущий остров в Карибском море, а вонючая помойка за пределами цивилизованного рая. Они быстро научились выбрасывать мусор из окон прямо во двор, потому что, если этого не делать, голодные крысы полезут в квартиры. Трудно винить людей, которых считают отбросами, в том, что они избавляются от мусора и крыс одновременно. Некоторые пуэрториканцы прожили здесь ровно столько, сколько понадобилось для того, чтобы заработать денег на обратный билет. Некоторые пошли по пути эмигрантов-европейцев: они выучили язук, отдали своих детей в местные школы, получили хорошую работу и, наконец, переехали в более дорогие районы Нью-Йорка (где они заменяли уже коренных американцев, которые, правда, сами когда-то вышли из Европы, а теперь переезжали из шумного города в пригородные частные дома). Некоторые по-прежнему продолжали жить в гетто, едва сводя концы с концами, постоянно борясь с нищетой и голодом и мечтая в своих снах о теплых, чистых водах родины, где единственную опасность представляли барракуды.
Длинноволосые юнцы, наверное, казались пуэрториканцами, до сих пор проживающими в этом районе, новыми эмигрантами, захватчиками. В них легко загоралась ненависть к сынкам и дочкам богатеньких родителей, и эта ненависть частенько выходила наружу и проявлялась в жизни. Хиппи, «дети цветов», «тусовщики», если угодно, приходили сюда в поисках мира и любви, но их повсюду встречали с подозрением, враждой и предрассудками; точно так же сами жители района были когда-то встречены по прибытии в город со своего острова. Пуэрториканцы ненавидели новых пришельцев, и трудно было изменить что-либо, 1эедь к ним самим всю жизнь относились по- скотски. Невозможно объяснить людям, прозябающим на дне общества, почему дети обеспеченных американцев добровольно хотят жить рядом с ними в грязи и бедности. Если считается, что жестокость — это нелепость, то жестокость одних жертв общества по отношению к другим таким отверженным — нелепость вдвойне. В результате обстановка в Южном квартале сильно осложнилась. Молодые люди, пришедшие сюда для мира и любви, вынуждены были покупать пистолеты для защиты от молодчиков, которые жили в этом районе уже много лет, но так и не смогли выкарабкаться вверх по социальной лестнице. В последнее время появилось очень много рокеров, гоняющих по району на своих мощных мотоциклах, любимых ими больше жизни. Они наводили ужас на людей своими кожаными куртками со свастикой на спинах, и всегда там, где они появлялись, что-то происходило. Рокеры только усиливали и без того напряженную взрывоопасную ситуацию в районе.