Купеческий сын и живые мертвецы (СИ)

— Ванечка, она жива? Они её не покалечили? — заполошно крикнула у него за спиной Зина.
И её голос вывел, наконец, купеческого сына из ступора. Иван уронил сковородочную ручку в траву, упал на колени и стал свободной рукой зажимать пульсирующую на горле Мавры Игнатьевны артерию — как если бы он и вправду мог остановить таким образом биение алого фонтана. Зина уже не спрашивала ничего: подбежала к нему, тоже склонилась над бедной ключницей — которая всё ещё была жива. И явно силилась что-то выговорить. 
— Молчи, Мавруша, молчи! — забормотала поповская дочка.
Её длинные чёрные волосы совершенно растрепались — свисали длинными, липкими от воды прядями вдоль всей её спины. А промокшее батистовое платье так плотно облегало её тело и так сильно просвечивалось, что девушка выглядела почти что обнаженной. Но в тот момент это её явно ничуть не волновало. 
"А я забыл, какая она красивая", — подумал Иван Алтынов. Однако мысль эта оказалась мимолетной: всё своё внимание он сосредоточил на бедной своей нянюшке. Та и не думала внимать словам Зины: окровавленные губы Мавры Игнатьевны беспрерывно шевелились. И она даже отыскала в себе силы, чтобы схватить Ивана за рукав промокшей рубахи и притянуть к себе –чтобы заставить его услышать себя. Лицо ключницы омывали струи дождя, и оно выглядело почти обычным — не измазанным кровью. И его даже не искажала страдальческая гримаса: алтыновская ключница явно сосредоточилась на чем-то, настолько важном для неё, что даже собственная неминуемая гибель словно бы перестала иметь для неё значение.
— Твой дед... — прохрипела она в самое ухо Ивану и закашлялась –поперхнулась то ли собственной кровью, то ли попавшей ей в горло дождевой водой. — Они закололи его... А потом — в окно... Он не сам...
— Да, да, я знаю — я давно понял! — Иван низко наклонил голову и непроизвольно дернул рукой, которой зажимал страшную рану Мавры Игнатьевны, так что кровь из горла экономки плеснула ему прямо в лицо — но он и внимания на это не обратил. — Дед — не самоубийца! Но кто его заколол? Скажи мне!
Однако Мавра Игнатьевна уже переключилась на какую-то другую свою мысль — очевидно, ещё более значимую для неё.
— Твой дед и я... — выговорила она, а потом прибавила ещё какую-то фразу, но так тихо, что Иван Алтынов ни одного слова разобрать не сумел. 
А вот Зина — хоть и находилась чуть дальше от истекавшей кровью Мавры — каким-то чудесным образом уловила смысл сказанного.
— Ребёнок? — переспросила она и тоже склонилась к самому лицу Мавры. — У вас родился ребёнок? Но что с ним сталось?
И на сей раз лицо ключницы исказилось — но снова не от боли, а от невероятного напряжения. 
— Сес..тра... — в два слога произнесла она. — Обещала — она будет...
И это оказались последние её слова. Фонтанчик крови, бивший из сонной артерии Мавры Игнатьевны, вдруг резко иссяк — Иван ощутил это своей ладонью, которую вдруг перестал омывать горячий кровоток. Лицо ключницы запрокинулось, как если бы она воздела глаза к небесам — и ровно в этот момент над деревьями Духовского погоста снова полыхнул зигзаг молнии. Так что Иван Алтынов именно в этом ярчайшем свете, а не в тусклом отблеске фонаря, увидел: черты Мавры Игнатьевны сперва застыли, а потом мгновенно опали, расслабились. И только после этого разжались пальцы, что сжимали рукав Ивановой рубахи.
2
Иван Алтынов почти не заметил раската грома, что прокатился над деревьями. Зато он отлично уловил вопль, который последовал сразу за этим — такой отчаянный и протяжный, что даже рокот ливня не смог его заглушить. Но на сей раз кричал не человек. Эрик Рыжий, который до этого не издавал ни звука, теперь подал голос. И не ограничился одним только мявом: его вопль перешёл в утробное завывание боевого клича. Так что Иван Алтынов мгновенно уразумел, что происходит.
Он вскочил на ноги, успев подхватить с земли сковородочную ручку, и высоко поднял фонарь. Зина, которая мгновение назад не отводила глаз от Мавры Игнатьевны, вскинула голову. И в ужасе прижала к груди сцепленные в замок руки, так что рукава промокшего батистового платья задрались чуть ли не самых плеч девушки — как если бы это была ночная сорочка.
 
— Вставай! — закричал Иван, успев ощутить, как сильно ему хочется провести кончиками пальцев по этим обнажившимся рукам — почувствовать их влажную гладкость. — Хватай кота — и бежим!
Купеческий сын помнил — не смутно, а на удивление отчётливо, — что он видел незадолго перед тем, как молния ударила в чугунную лестницу у него в руках. Правики и левики — он про них не забыл. И теперь молился только, чтобы ещё не стало слишком поздно. Чтобы два движущихся круга не успели сомкнуться. Это было то единственное, на что они с Зиной ещё могли рассчитывать. Эрик не зря вопилсамозабвенно и яростно: ходячие мертвецы взяли алтыновский склеп в кольцо, которое вот-вот могло полностью сомкнуться. Пока Иван и Зина ловили слова истекавшей кровью ключницы, восставшие покойники подобрались к ним так близко, что лишь благодаря рыжему зверю не застали их врасплох. Дождь заглушил те отрывистые хрипы, которые издавали поднятые из могил мертвецы — оказавшиеся теперь от живых людей шагах в трёх, не более.
И всё же — благодаря фонарю Мавры Игнатьевны купеческий сын и его спутница сумели разглядеть в цепи мертвецов небольшой, в полсажени, разрыв. Куда они и устремились со всех ног. 
— Беги рядом с мной, чтобы я тебя видел! — крикнул Иван Алтынов, и Зина даже не стала тратить время на ответ — только кивнула головой, давая понять, что услышала его. 
Иван подумал мельком: хорошо, что девушка осталась в одних чулках. Не то она непременно стала бы оскальзываться на раскисшей земле. И запросто могла упасть, а заодно и выронить кота, который ошалело вертел круглой башкой у неё на руках. Тут им заступил дорогу один из восставших покойников — Иван даже не сумел понять, принадлежал когда-то этот скелет в балахоне мужчине или женщине. Впрочем, никакого значения это не имело. Купеческий сын коротко и экономно взмахнул сковородочной ручкой, снес кадавру половину черепа, и они с Зиной даже не остановились при этом.
Однако Иван Алтынов ощутил, как ладонь его правой руки начало болезненно саднить, когда он опустил чапельник на голову ходячего мертвеца. Да и левая рука, в которой Иван держал фонарь, была словно искусана десятком пчел. Однако купеческий сын никак не мог припомнить, из-за чего это происходит. Про правиков и левиков он не забыл, но немаленькая часть других воспоминаний из его головы выветрилась начисто.
"Да и шутка ли, — подумал он, — когда минуло десять лет! И столько всего произошло со мною!"
Ни на миг купеческий сын не усомнился: всё то, что он видел и испытал, произошло с ним взаправду — не было наваждением. Иначе откуда бы он, к примеру, знал, что восставших покойников знатоки оккультизма именуют кадаврами? Да и откуда бы он узнал само это слово — оккультизм? И, главное, каким бы образом он, сын уездного купца, сумел понять, что стало первопричиной того малого Армагеддона, который случился на Духовском погосте.
Между тем они с Зиной успели уже отбежать от алтыновского склепа шагов на двадцать. И — это следовало считать своего рода чудом: на них пока ещё никто не напал, не считая того бесполого скелета, который встретился им в самом начале. Они бежали не к самым воротам погоста — те находились чуть в стороне отнаправления, которое выбрал Иван. Но он рассчитывал, что так они сумеют проскочить между Сциллой и Харибдой: между сходящимися кругами правиков и левиков. Если, конечно, он, Иван Алтынов, правильно вспомнил, где эти круги располагались. И — если (Сцилла и Харибда) правики и левики не успели ещё сомкнуться между собой. 
Между тем дождь начал понемногу стихать. Да и раскат грома после очередной вспышки молнии прозвучал только через пять или шесть секунд. Грозовая туча явно уходила в сторону от города Живогорска. Так что Иван Алтынов хотел уже слегкс перевести дыхание. И тут он увидел их — память его не подвела: они нарезали круги именно там, где он и думал. Вот только — численность правиков и левиков возросла теперь примерно раза в три. И на размокшей земле многие из них попадали — создавая там и сям нагромождения, которые напоминали дергающиеся сами собой вязанки хвороста. Об одну из таких вязанок и споткнулась Зина — даже отсутствие обуви её не выручило. И начала заваливаться вперёд — прямо туда, где мнимая вязанка хвороста воздевала к небу костлявые сучья искривленных рук.