Училка и мажор (СИ)

— Ты слишком драматизируешь, Вася. Но я предлагаю обсудить всё. Проедемся.
— Я никуда с тобой не поеду, — отвечаю решительно.
— Что ж, — тянет он неприятно. — Тогда готовься завтра стать звездой, моя дорогая Василина.
Вот за что мне это? Где я накосячила, чтобы наступить на мину под названием “Паша”? Пока моя нога стояла на этой мине, я не понимала, что он за человек, но стоило убрать — его рвануло.
— Час твоего времени, Вася. Один разговор. И фотку я удалю.
— Чёрт с тобой, — выпаливаю и решительно иду к машине.
Не знаю, что такого он собирается обсуждать целый час, ведь уже всё решено и понятно. Счёт мне выставит? Да вперёд! Только плевать мне, ничего я не должна ему.
Дёргаю дверь и плюхаюсь на переднее сиденье. В голове возникает резкий контраст с бамблби, в котором так уютно и пахнет приятно. А тут я вроде бы столько лет проездила, каждая мелочь в памяти отпечаталась, а чужое оно какое-то, неприятное.
Паша заводит машину, и мы выезжаем. Я плохо ориентируюсь в районе ещё, особенно, когда темно. Но даже так понимаю, что мы едем в странном направлении.
— Куда ты меня везёшь?
— Хочу показать кое-что, — отвечает Паша.
— Ты хотел поговорить. Говори и вези меня обратно.
— Через час, Василина. 
Высотки остаются позади, и мы едем по частному сектору. Дачи, как я понимаю. Тревога шевелится где-то глубоко, но её перекрывает злость. Как бы там ни было, но это Паша. Я давно его знаю, но сейчас этот потемневший, странно поблёскивающий взгляд напрягает. Пока Паша следит за дорогой, я незаметно, будто наклонилась поправить ремень безопасности, заглядываю в карман куртки и, включив геолокацию, отправляю метку Семёну. Звук тут же ставлю на бесшумный. Радич импульсивный, может сразу перезвонить, а что-то мне подсказывает, что это только накалит обстановку.
Хоть бы он догадался, зачем я отправила ему это, а не отмахнулся или посмеялся. Ведь мне снова не на кого надеяться, кроме как на него.
Паша останавливает машину у небольшого деревянного домика за невысоким сетчатым забором. Вокруг такие же домики, но не все освещены. Далеко не все. В этом нет ничего удивительного, ведь сейчас зима, и мало кто решает вечером перед рабочей неделей отправиться на дачу.
Паша обходит машину и галантно открывает мне дверь. Он всегда умел напустить джентльменского дыма. Где нужно улыбнуться, где-то даже к руке приложиться губами, если это соответствовало его интересам. 
— Паша, к чему это всё? Поговорить можно было и у меня во дворе на улице или, на крайний случай, в машине.
— Ты же знаешь, что я не люблю наспех.
Он кивает, приглашая подняться на крыльцо. Покачав головой, я иду за ним. Толку пререкаться? Мне очень хочется уйти, но куда я пойду? Зима, почти ночь, и я неизвестно где в неизвестном дачном посёлке.
— Заходи.
Он открывает дверь. В небольшой гостиной развешены тёплые гирлянды-фонарики, на стенах наши с ним фотки, а посредине небольшой накрытый столик.
— Паша, к чему это? — качаю головой.
— Вась, — он хватает меня за руку и утаскивает внутрь. — Давай поговорим, давай помиримся. Я без тебя не могу, понимаешь? Люблю! Не хочу без тебя, Василина! Не фартит мне без тебя!
Я смотрю на него в немом шоке. И как после всего можно было додуматься до этого спектакля? При этом ещё и оскорблял меня сегодня у подъезда. Отличный способ примириться, что ж.
— Так любишь или не фартит? — хмыкаю. Я всегда была человеком прямым и открытым, но сейчас во мне вдруг проснулась стерва. — Паша, ты в себе вообще?
Он суетливо достаёт зажигалку из кармана, чиркает ею и подносит к фитилю одной свечи на столе, а потом второй. Огоньки слабо загораются, а Паша вдруг плюхается на одно колено.
— Ну хочешь — давай поженимся! Выходи за меня, Вась! Ты ведь семью хотела.
— Боже, Паша, ты совсем не понимаешь, что ли…
Я выдёргиваю свою кисть из его пальцев и делаю несколько шагов назад. Охаю, когда Паша резко поднимается и наступает на меня. Хватает за руку и дёргает на себя, прижимается.
— Пусти, Паша, — пытаюсь вырваться, но он будто с цепи сорвался.
 
Паша хватает меня за подбородок, удерживает, сжимая и причиняя боль, а потом пытается поцеловать. 
Меня накрывает жуткой волной отвращения. Я не хочу, чтобы он касался меня! Былого желания, любви, как мне казалось, нет и в помине. Меня тошнит от его близости, от его запаха, от прикосновений. Собрав все силы, я пытаюсь его оттолкнуть, но у меня не выходит. И тогда впиваюсь ногтями ему прямо в лицо.
— Ах ты сука! — рычит Паша и вдруг я теряю ориентацию в пространстве от неожиданной боли.
Он ударил меня! Ударил по лицу! Звон в ушах на несколько мгновений заглушает все остальные звуки, но тут меня прошивает болью снова, когда Паша хватает меня за волосы и сильно их сжимает у кожи. Кажется, вот-вот с корнем вырвет.
— Шлюха ты, Вася, — его голос наполнен такой ненавистью, которой я никогда в принципе не слышала от него. — Ебёшься с мажорчиками на спортивных тачках, а я тебе тут семью, замужество предлагаю. А может мне просто отодрать тебя, и ты снова меня полюбишь, а? Заодно и фотосессию сделаем. 
Он толкает меня к дивану, валит лицом в спинку и сдёргивает куртку, больно ободрав кожу на кистях заклёпками.
Из глаз против воли начинают течь слёзы, но внутри рождается дикая ярость. Я изворачиваюсь и толкаю его ногой прямо в пах. Паша от неожиданности отшатывается и оступается, цепляется за угол столика и падает, опрокинув его. И только потом взвывает, схватившись за яйца.
— Тварь! — хрипит, завалившись на бок и скуля.
А я взвизгиваю от испуга, когда от упавшей свечи занимается пламенем сначала лёгкая ткань скатерти, а потом и накидка на диван.
В каком-то ступоре отступаю назад и вжимаюсь спиной в стену, наблюдая, как пламя уже съедает и коврик на полу, и сухую экибану в высокой вазе в углу, взбирается по шторе. И так быстро! У меня уже глаза начинает резать от дыма.
Паша переворачивается и поднимается на коленки, кашляет. И тут у меня будто щёлкает. Я вздрагиваю от знакомого голоса, что надрывно зовёт меня по имени снаружи.
— Василина! Василина!
Бросаюсь к двери и распахиваю её, отчего огонь сзади отвечает потрескиванием. 
— Вася! 
— Семён! — с рыданием и дрожа бросаюсь на шею Семёну и захожусь в кашле.
  
23
 
— Тихо-тихо, — отрывает меня от себя, обхватывает ладонями мою голову и внимательно смотрит в лицо. — Пидор этот где?
— Там, — всхлипнув, киваю на горящий за спиной дом, от которого уже чувствуется жар.
— Держи.
Семён сдёргивает с себя куртку и набрасывает мне на плечи, а свою шапку обваливает в снегу, прижимает ко рту и бросается в горящий дом.
Я вцепляюсь ногтями в полы куртки, стягиваю её на себе, пытаясь спрятаться, укрыться от страха и ужаса. Не чувствую холода, но меня бьёт крупная дрожь.
Семён пропадает внутри горящего и исходящего дымом дома, а у меня перехватывает дыхание от страха за него. Кажется, я не дышу все те несколько минут, пока он не показывается снова, таща на себе едва перебирающего ногами и кашляющего Пашу.
Они спускаются с крыльца и Семён просто сбрасывает моего бывшего на снег. Тот продолжает кашлять и корчиться, но он жив, в сознании и точно будет в порядке.
— Обоссать тебя, сука, что ли? — рычит Радич. — Чтобы точно не загорелся, блять.
Я застываю на месте, продолжая дрожать и стучать зубами. Они в нескольких метрах от меня, но подойти не решаюсь.
Семён же разворачивается и идёт ко мне. Но сделав пару шагов, вдруг передумывает, резко возвращается к Паше и пинает его ногой в живот. И только потом снова направляется в мою сторону.
— Ёбнуть лежачего не стрёмно, если он позволил себе ударить девушку, — пожимает плечами будто между прочим, а потом хватает меня за руку и тянет к машине. — Поехали.
Шмыгая носом, я тороплюсь за ним, а на Пашу, корчащегося на снегу, даже не оборачиваюсь. Чёрт с ним, козлом. Живой, а дальше его проблемы. Пусть вообще спасибо скажет, что Семён вытащил его и не дал угореть.