Завораш (СИ)

Так в одночасье страна лишилась почти полусотни представителей богатейших семейств. Большинство этих людей являлись членами правительства или крупными торговцами, немало среди них было учёных и деятелей искусства. Подозревали поджог или одну из тех бомб, которые взрывают смертники, поскольку мало кто верил, что судно такого размера может уничтожить простая случайность.
Энсадум хорошо помнил тот день. Вместе с няней он был одним из тех, кто оказался на причальной платформе, ожидая прибытия дирижабля.
Поначалу он не видел ничего странного — лишь точку в небе, которую можно было принять за одиноко парящую птицу, но затем стоявшие рядом люди стали возбуждённо переговариваться, указывая куда-то вверх. Послышались первые возгласы. Теперь все взгляды были прикованы к этой самой точке, которая стала растягиваться, будто кто-то наклонил лист бумаги с упавшей на него чернильной кляксой. Очень скоро Энса понял, что видит шлейф дыма: дирижабль горел.
Больше никто не переговаривался. Толпа за его спиной выдохнула как единый организм. Женщины прикрывали рты руками, мужчины прикладывали ладони ко лбу. На его плечо легла чья-то рука, но Энса стряхнул её, вырвался и побежал к краю платформы…
  
В АЛОМ СВЕТЕ СЛЕПОТЫ… Я ВИЖУ ВСЁ
 
Ощущение было таким, слово в глотку ему запихнули горсть битого стекла. Минуту Энсадум приходил в себя: медленно разлепил сначала один, затем второй глаз, ощупал языком пустое место, где недавно находился зуб.
Наружу из перевёрнутого экипажа он буквально вывалился, а затем некоторое время лежал, глядя в серое небо над собой. Неподалёку ветер трепал брошенную накануне книгу. Теперь с раскрытой страницы на него уставился, насмехаясь, одинокий глаз.
Что ты видел?
Если бы на его нарисованной сетчатке могло сохраниться хоть что-нибудь из увиденного! Однажды Энсадум посмотрел в глаз мертвеца и увидел бледное, перекошенное от страха лицо. Только спустя мгновение он понял, что смотрит на собственное отражение…
Если бы могли точно таким же образом заглянуть в будущее и предвидеть последствия своих действий… Впрочем, кто знает, какие именно из поворотов судьбы приводят к тем или иным результатам?
На коже и одежде кровь успела свернуться, немного её впиталось в обивку, образовав острова бурых пятен.
Тяжелее всего оказалось разогнуть затёкшие конечности. Скрюченной позе, в которой он пришёл в себя, трудно было подобрать название. Левая рука почти не двигалась, правая двигалась кое-как. Ногам досталось меньше, однако за ночь обувь сдавила распухшие ступни таким образом, что Энсадуму стало казаться, что он больше никогда не снимет башмак и не наденет новый. А нога на всю оставшуюся жизнь останется кривой и узловатой, как корень дерева.
Он мог бы вернуться по следам от колёс повозки, как и планировал накануне. Выбравшись наружу и оглядевшись, он не обнаружил ничего нового. Все та же безжизненная серая пустошь — камни и мох, влажная почва и островки снега.
К счастью, за ночь снега выпало мало, и следы от колёс были хорошо различимы. Особенно отчётливыми они становились неподалёку от того места, где лежала опрокинутая повозка. Обе полоски от колёс там причудливо изгибались, переходя в подобие запятой, или финального росчерка, поставленного уверенной рукой. Энсадум с тоской подумал, что этот росчерк мог стать последним в его жизни.
Вдалеке по-прежнему висел туман. Энсадум подумал, что он никуда и не уходил, просто время от времени отступал, а спустя какое-то время возвращался. Пелена была сплошной. В ней не угадывалось никаких черт, как например, в городе, где тоже бывают туманы, но почти всегда за белой дымкой прячутся здания и уличные фонари, очертания которых неизбежно проступают. А здесь — ничего. Ровная серая хмарь, словно кто-то разбавил в стакане воды каплю черной акварели.
Довольно долгое время шорох мелкого камня под его ногами был единственным звуком, который сопровождал Энсадума. Некоторое время он пробовал говорить вслух что-то ободряющее, без особого успеха.
 
Вслед за этим Энсадум попробовал считать шаги — главным образом за тем, чтобы сопротивляться одолевающей силе холода, но быстро сбился.
Тем временем рядом с предыдущими полосами от колёс появились следы копыт.
С тех пор как использовать любые механизмы от самых простых до сложных стало невозможно, а основным средством передвижения вновь, как и некогда, стали лошади.
Поезда, автомобили, корабли — все пришло в негодность.
Энсадум помнил, что такое автомобиль. Или паровоз. В детстве они с отцом раз или два садились в «повозку» без лошадей, и на четырёх колёсах. Правил сам отец, и руки его при этом были одеты в черные перчатки, а на лице громоздились большие авиационные очки. Впрочем, пользовался он автомобилем скорее для развлечения, чем для поездок куда-нибудь на дальние расстояния. Для этого использовали поезд. Энсадум хорошо помнил, как они с отцом и матерью поднимались по ступеням вагона, а затем шли по узкому коридору, где с одной стороны располагались двери купе, а с другой — широкие окна из обрамлённого металлом стекла.
Он помнил чрево поезда: сплошь деревянные панели с редкими вкраплениями металла и хрусталя; помнил тихий шорох открываемых дверей. И запах! Особенно — запах. В поезде пахло всем и сразу: мазутом, деревом, кожей, а ещё — солнцем, выпечкой, свежей газетой, только что сваренным кофе. Эти запахи напоминали ему о доме. Оно и неудивительно: путешествие из одного конца в другой могло длиться неделями, и люди буквально жили в своих купе.
Рельсы были проложены не только по всему Аскеррону, но вели в Завораш, и даже на территорию Мензаррабана, где степи постепенно переходили в пустыню. Будучи ребёнком, Энса неоднократно задумывался над тем, где же все-таки заканчиваются железнодорожные пути. Возможно, они обрываются где-нибудь у болот Зазулы? Или тянутся по Тантарону ещё некоторое время, петляя между топей, покуда окончательно не погрязнут в трясине? Или исчезают под песчаными наносами Мензаррабана подобно диковинным стальным змеям, зарывающимся в пологие склоны барханов?
Казалось, что на поезде можно было объехать весь мир, что все пути связаны друг с другом.
Энсадум шёл уже почти час, думая о том, сколько бы времени понадобилось ему, будь он на автомобиле или, скажем, на поезде. Или верхом на лошади, как те налётчики. Передвигались они явно на лошадях, затем оставили их где-то неподалёку, подготовили ловушку и принялись ждать. Сколько они так ждали, сказать было сложно. Что же действительно было нужно тем людям. В голову шёл только один ответ: саквояж. Вернее, его содержимое.
Значит, кому-то понадобилась кровь того человека.
Только сейчас Энсадум начал задумываться, каким же образом он получил это задание. Ничего конкретного ему вспомнить не удавалось. Нужно было всего лишь добраться в определённое место и взять кровь. Ни имени умершего, но имён его родственников практику знать не положено. Это не запрещено, просто никто не вникает так глубоко. По идее, практика не должна интересовать даже причина смерти человека. Практик — не слуга закона, не в его компетенции устанавливать справедливость и вершить правосудие.
Зябкий сырой воздух пробирал до самого нутра. Теперь Энсадуму казалось, что понадобится бочка угля и камин размером с жерло вулкана, чтобы изгнать из его тела весь этот холод.
Страшно хотелось пить.
За десять или пятнадцать шагов Энсадум насобирал несколько пригоршней снега, который ещё не успел растаять, и сунул его в рот. Снег имел привкус железа.
Неизвестно, сколько он шёл. Может быть, всего пару минут, а может и несколько часов. Энсадум давно утратил счёт времени и лишь слабо представлял себе, куда идти. Спасением могли быть следы от колёс злополучной телеги… Но теперь он потерял и их.
Туман мешал выбрать ориентир. Таким мог бы стать большой камень либо неровность ландшафта, однако любая приметная деталь тут же терялась в дымке, стоило отойти чуть дальше.