В царстве тьмы. Оккультная трилогия

— Говори без утайки, Осип. Как бы тяжело мне ни было, но я хочу знать всю правду и буду благодарен тебе за предупреждение.
Лакей достал из кармана старый бумажник, набитый письмами и розовыми раздушенными конвертами, и выложил все на стол перед бароном.
— Должен сказать, что еще до отъезда вашего превосходительства между баронессой и доктором Заторским дело было неладно, а с вашим отъездом становилось с каждым днем все хуже и виднее. Нельзя было войти в будуар барыни, не натолкнувшись на какое-нибудь безобразие. Письма так и летели с обеих сторон, а когда доктор уезжал на три недели в Москву, так писали каждый день. Все, что я мог перехватить из этой переписки, вот здесь. Но еще хуже стало за последний год. Феня призналась мне, что барыня беременна, а потом та уезжала… не знаю куда, а только известно, что есть ребенок и воспитывается в Стрельне, у колониста, которому барыня посылает деньги. Аннушка носит их на почту, да мне удалось украсть две квитанции — вот они. Барыня иногда тоже ездит в Стрельну, будто бы к отцу. Вскоре после рождения ребенка вошел я как-то нечаянно в будуар и застал барыню на коленях у доктора. После этого баронесса очень прогневалась и рассчитала меня, наказав, чтобы и ноги моей не было в доме.
Яркая краска залила загорелое лицо барона во время рассказа камердинера, который прибавил в заключение:
— А что я говорю, про то знают все люди и могут подтвердить, но все молчат, потому что боятся потерять место. А я не хочу, чтобы дурачили и поднимали на смех барина, который всегда был добр ко мне.
— Спасибо, Осип, за сообщение. Оставь свой адрес: ты, может быть, понадобишься мне.
Дрожащей рукой достал барон из бумажника сторублевую бумажку, протянул ее слуге и жестом отпустил его.
Лишь только закрылась за Осипом дверь, барон вскочил, сорвал с шеи галстук и зашагал по комнате; вся кровь прилила к голове, и он думал, что задохнется.
Так вот каков «друг», которому он, считая его олицетворением честности, доверил свой дом и семью! Какого же подлеца почтил он своим доверием и дружбой! Он и не подозревал, что эта наглая рожа, с которой он постоянно сталкивался еще до отъезда и нашел устроившейся у его очага, пользовалась его добродушием, чтобы опозорить его честное имя. А та… низкая, негодная тварь!.. С каким лицемерием разыгрывала она страстную супругу и нежную мать, для которой весь смысл жизни заключается в семье — муже и детях. Какова же, однако, наглость, чтобы приютить под боком любовника и нежно встречать мужа, делая его посмешищем общества.
И невинные дети были свидетелями такого позора! Как знать? Может быть, они уже поняли гнусность положения, может, даже видели какую-нибудь сцену вроде той, из-за которой пришлось рассчитать лакея!..
«И болван же я был, что вытащил из грязи эту нищую, уже тогда бывшую весьма подозрительной репутации, и одел ее. Едва попала она в богатство, как не знала удержу в расходах, не знала меры роскоши — и глазом не моргнув представляла тысячные счета, я же покорно оплачивал их, извиняя все безумства этой бесстыдницы. И вот в благодарность она производит на свет незаконного ребенка и тайно воспитывает его. О! Этот позор переходит все пределы…»
Понемногу, однако, барон несколько успокоился, но чувствовал себя точно разбитым: присев к письменному столу, он вынул из бумажника пачку писем и принялся читать. Уже из первых посланий, дышащих кипучей страстью, были ясны отношения жены и доктора, и он с горечью сравнивал их с полными любви и тоски письмами баронессы к нему во время путешествия. Как она, казалось, любила его и ждала его возвращения, а в письмах к любовнику лились выражения животной страсти, ревнивые упреки и указания на неслыханные жертвы, принесенные Заторскому, вопреки ее супружеским обязанностям и искренней преданности мужу. На все лады воспевала она свои нравственные муки, твердя о проливаемых кровавых слезах и о том, как ее сердце разрывается, вспоминая своего доброго Максимилиана, который так слепо верит ей и так страстно любит.
 
— Какая бездна лжи и наглого обмана таится в сердце и уме этой подлой женщины. Вот пустословие, выраженное во всей его наготе! — прошептал барон с отвращением, комкая остальные письма, и не читая бросил их в горящий камин.
Когда последний клочок бумаги обратился в пепел, он опять сел и задумался. Конечно, он не единственный обманутый муж в Петербурге, а семейств с «друзьями дома», процветающих под благодушным покровительством супруга, можно насчитать дюжины, но над ним-то уж слишком нагло смеялись.
Нет, нет, нет! Он не желает принадлежать к Панургову стаду, а за нанесенную его чести и сердцу рану отплатит обоим предателям: он покажет этой распутнице, что значит считать его болваном… Он не остановится ни перед каким скандалом… И в его возбужденном воображении рождались жесточайшие способы мести и острое желание утопить женщину в той нищете, из которой он ее вырвал. Но прежде всего он хотел накрыть их и разоблачить…
По зрелом размышлении барон позвал секретаря и сделал ему необходимые указания, а потом написал телеграмму о своем приезде. Только вместо утра он решил приехать вечером и в такое время, когда его не ожидают.
  
Глава XI
 
В Зельденбурге отпили вечерний чай, и затем все разошлись: баронесса не выходила, гувернантка увела детей, а Мэри стеснялась оставаться одна с молодыми людьми и сказала, что ей нужно еще уложить вещи.
Князь заперся в своей комнате и задумался, потом достал хранившийся в золотом футляре пергамент, прочел его и приступил к довольно странным приготовлениям.
Прежде всего он опустил тяжелые портьеры и занавеси на окнах, позаботившись, чтобы в комнату не проник луч света. Открыв сундук, он достал красный бархатный ковер с вышитыми каббалистическими знаками и металлический таз, который наполнил травами, политыми различными жидкостями, и поставил его на стол перед крестом с упоминавшимися ранее свечами. После этого он облекся в длинную льняную белоснежную тунику, потушил лампу и босой преклонил колени на ковре. Несколько минут князь молился с закрытыми глазами и вытянув руки, молился с видимым усердием и сосредоточенно. Потом он достал из-за пазухи что-то вроде гудка на золотой цепочке и дунул в него, громко произнося слова на неизвестном языке и ряд формул.
В комнате было совершенно темно, и князь тихо и размеренно запел какую-то странную мелодию, а вся атмосфера вокруг него вибрировала и трещала. Мало-помалу комната наполнилась разноцветными искрами, вскоре появились огоньки — зеленые, красные и золотистые, — которые кружились над тазом, а наполнявшие таз травы загорелись, разливая мягкий голубоватый свет и запах живых цветов. Теперь вибрация перешла в некое подобие мелодии, которой будто вторили звонкие серебряные колокольчики; потом медленно образовалось беловатое облако, принявшее человеческую форму, а минуту спустя появилась высокая и стройная фигура Веджага-Синга и стала на ковер в шаге от князя. Таинственный посетитель был облачен в длинную белую тунику, голову украшала кисейная чалма. Приветливо посмотрев на ученика, он положил на его голову руку, которую тот схватил и поцеловал.
— Как ты добр, учитель, что пришел на мой призыв! Здесь происходит нечто такое, для чего необходимы твои советы. Я еще большой невежда и боюсь, как бы вместо желаемого добра не вызвать своими действиями дурные предосудительные последствия, а между тем мне хотелось бы предупредить возможность зла.
— Всякое благое намерение, каждое вызванное добрым побуждением сердца действие не может считаться виною даже в том случае, если желанная польза встретит препону со стороны злых сил. Однако нам не дано, сын мой, предотвращать все дурные последствия людских деяний. Нет победы без борьбы, да и что было бы с земным испытанием, если человек не будет обязан черпать в самом себе силы для противления злу. Мир наш еще низок, и добра у нас немного, а для того, чтобы достичь света, надо пройти сквозь тьму. Всякий благомыслящий человек может защититься от зла: для этого у него есть вера в Бога, крест, который рассекает мрак, и неподкупный советник — совесть. В этом доме, как тебе известно, поселились весьма дурные духи, и этих демонов впустила сюда людская глупость. Кроме того, здесь царит страшная Карма, — серьезно сказал индус.