Трогать запрещено (СИ)

Это было сообщение не от Вероники.
Это Титов написал Юле, которой не писал уже трое суток.
Он понял.
Он проверил.
Я попалась.
Кровь отливает от лица. Я оборачиваюсь. Взглядом безошибочно находя глаза Титова.
Нет, если умирать, то вот сейчас. В этот самый момент. Когда мужчина сжимает в ладони телефон и не мигая, в упор смотрит на меня своим шоколадным взглядом. В груди бьют барабаны, а не сердце. В висках пульсирует кровь.
Я, наверное, должна что-то сказать? Как-то объясниться?
Я, вроде бы, даже делаю робкий шаг в сторону его машины, но…
Меня останавливают. Богдан предупреждающе качает головой. Челюсти сжимает и… злится? Он злится.
Я втягиваю морозный воздух сквозь стиснутые зубы. Черный внедорожник со скрипом шин по свежему снегу срывается с бешеной скоростью с места. Титов уезжает. Молча.
Хотя почему молча? Его взгляд все сказал лучше любых слов.
Одно большое – разочарован.
Глава 17
Юля
Ночью у меня поднимается температура. Еще с детства мама говорила, что у меня организм слишком чувствительный к изменениям моего психологического фона. Если Юля счастлива, то светится вся до кончиков ушей. Если Юля страдает, то с полной самоотдачей до последнего мизинца.
Вот и в это раз не обошлось. Меня срубило. Слишком много эмоциональных потрясений за раз, и вуаля – «тридцать семь и семь», перепуганный папа и охающая Люда. Слабость, вялость и апатия. Хотя последнее, полагаю, не столько от температуры, сколько от ситуации в целом.
Я ведь набралась смелости и написала Титову еще раз. Как Юла. Так и не поменяв имени – хотя прятаться уже пропал всякий смысл – спросила:
«Это все?»
Какой ответ я хотела на это увидеть, не знаю! Я вообще не была уверена, что мужчина ответит. Но он написал. Поздно ночью:
«У тебя большое будущее, Юля. Поверь, я тебе в нем не нужен, малыш…»
Я могла бы поспорить. Ожесточенно поспорить! Но уже и так слишком низко пала в глазах взрослого мужчины, что дальнейший диалог все только бы усугубил.
Весь следующий день я провалялась в кровати. Кости ломало, как в мясорубке. То просыпаясь, то снова падая в спасительный сон, я в коем-то веке позволила себе забить на тренировки. Не было сил ни моральных, ни физических. Полное истощение.
К вечеру, немного оклемавшись, я выползаю на кухню, поужинать с папой. И то, надолго не засиживаясь, почти сразу возвращаясь к себе.
Откопав на сайте онлайн-кинотеатра подборку со старыми советскими фильмами, почти до утра я таращусь в телевизор, пуская сопли и слезы. Там все хорошо. Там хэппи энд и любовь до гроба. В жизни же…
Мне нужно как-то брать себя в руки и жить дальше. В конце концов на Богдане свет клином не сошелся. Я не видела его десять лет. Я почти забыла его один раз и уверена – смогу снова. Однажды. Однозначно смогу. Вот только дыра в груди затянется, и у меня все непременно получится!
Хотя кого я обманываю? От одной мысли, что вот-вот он женится и улетит с Илоной обратно в Германию, сердце сжимается до размера песчинки. А потом у них появятся дети. Один или два? Мальчик или девочка? Ведь не могут не появиться? Илона обязательно родит Титову малыша. Крохотного, красивого карапуза с идеальными генами папы.
Да, у Богдана все будет хорошо. А я? Видимо, буду ждать того самого «достойного меня», в которого, Нострадамус Титов сказал, что я обязательно влюблюсь.
Дурость! Это так не работает! Любовь не лампочка, которую можно зажечь, хлопнув в ладоши! Нет! Не работает…
Богдан
– Костя позвонил, вечеринка послезавтра. Начало в восемь вечера. Адрес скинут смс-кой. Ау, Богдаш, я здесь!
– Что? – оторвав взгляд от тарелки, где уже полчаса уныло ковыряю остывшую ресторанную форель, поднимаю его на Илону.
– Начало, говорю, в восемь.
– Блть, – выругиваюсь, – Ил, давай как-нибудь без меня?
Девушка зависает с вилкой у рта. Хлопает ресницами, скалясь:
– Что без тебя? Позвонить твоим друзьям и сказать, что твой мальчишник пройдет без тебя? Или, может, мне за тебя съездить? Титов, ты издеваешься надо мной? Второй день уже ходишь, как зомби. Что происходит?
 
– Мальчишник? – переспрашиваю.
– С добрым утром, блин, Богдан! Да, мальчишник! Твои друзья устраивают тебе мальчишник, о чем я тебе сказала еще вчера! Я не пойму, у тебя на меня между ушами и мозгом фильтр что ли установлен, Титов? У меня ощущение, что я своими словами тупо сотрясаю воздух зазря!
– Твою же мать, Ил, прости…
Девушка психует. Демонстративно скрипя ножками стула по паркету, поднимается из-за стола и уходит. Заебись.
Я сдаюсь и отшвыриваю вилку. Металл со звоном скачет по столу и падает на пол. Даже не думаю поднимать. По хер! Залпом осушаю остатки вина в бокале. Оно глотку обжигает. Ладонями лицо растираю.
Да что за хуйня творится?! Не живу. Два, сука, дня я не живу. Существую! Ем, пью, что-то даже говорю и умудряюсь работать, но по факту же – меня как будто стерли!
Юля.
В башке одна Юля, Юля, Юля, Юля…
На два десятка лет отбросило, в пубертатный, мать его, период. Только о девчонке и могу думать. Руки, губы, глаза, родинка еще эта ее дурацкая! Над левым уголком губ.
Я больше так не могу. Меня рвет на части от «хочу» и «нельзя». Зачем же ты так, девочка, бессердечно душу выпотрошила своим «влюбилась», блть!
Я от Илоны уже шарахаюсь! Вчера спать ушел в гостиную. Сегодня вот, оказывается, какой-то мальчишник планируют. Куда пальцем ткнут – туда иду. Совершенно не соображаю.
Мудак.
– Знаешь, Титов, – слышу за спиной шипение, – это твоя была идея расписаться. Я не просила свадьбу. Я не настаивала на браке. Это была твоя идея!
– Что ты хочешь мне этим сказать? – спрашиваю спокойно, не оборачиваясь.
Самому тошно, еще и скандала с Илоной я не вывезу.
– Что я тебе в жены не набивалась, ты сам меня выбрал. Так будь добр, проявлять ко мне хотя бы каплю уважения, а не вот это вот все!
– Все сказала? – подхватываю со стола бокал и откупоренную бутылку вина, поднимаясь. – Хорошего вечера, – прохожу мимо охреневшей от такого безразличия Илоны.
– Куда?
– Работать.
– С вином? У тебя точно непорядок с головой. Что мне сказать твоему Косте? Он ждет ответ по поводу мальчишника!
– Скажи, что буду, – бросаю, закрываясь в кабинете.
Не знаю, в каком состоянии, но буду. На похоронах собственной свободы.
Глава 18
Юля
– В общем, вот такие дела, – подвожу я итог, заканчивая рассказывать Веронике историю своего унижения в кабинете Титова. Двое суток прошло, а ощущение, что судьба щелкнула меня по носу буквально вот-вот.
Упираясь щекой в кулак, я вяло болтаю трубочкой в чашке с какао, гоняя размякшее маршмеллоу. Мы сидим в одной из наших любимых кафешек в центре. Настроение – труба. Даже тренировка сегодня не помогла. Тело в состоянии, как эти самые зефирки в остывшем напитке. Сопля.
– Вот это дела, – морщит нос Ника. – И? Ты поэтому что ли киснешь? Юль, ты совсем дурочка, что ли?
От неожиданности я аж подскакиваю, вскидывая обиженный взгляд на подругу:
– Я тебе только что рассказала, что впервые в жизни призналась в любви, да еще кому? Взрослому мужчине, который сказал, что я наивный и впечатлительный ребенок! Да, Ника! Да, я поэтому “кисну”! – зло сжимаю кулаки.
– Ну давай, разревись мне еще. Данилова, я тебя не узнаю! Было бы о ком страдать, ну серьезно!
– Ты не понимаешь.
– Нет. Не понимаю. Ты сама сказала – он взрослый мужик. Сколько ему, напомни? Сорок?
– Тридцать девять…
– Знаешь сколько у них в «тридцать девять» в башке тараканов? – крутит пальцем у виска Ника. – Никаким дихлофосом не вытравить! И ладно бы только это! Ты бы ротик закрыла и молча сносила его несносный характер, а как иначе, любофь же! Но, а секс?! – выпаливает громко на весь зал Вероника.
Посетители, как по щелчку, оглядываются, с улыбками кося взгляд в нашу сторону.