Крепостной Пушкина (СИ)

Степана провели в салон, где кроме вышеупомянутых трёх дам находилась пара лакеев, в напудренных париках по старинной моде и пышных ливреях с золочёными пуговицами, истуканами стоявших в углах. Степан знал лишь, что отзываются они исключительно на Пьера и Жана, хотя от рождения носили имена Ананий и Арсений.
— А вот и наш герой! — ехидно заметила Долли, когда сын Афанасиевич кланялся. — Шуба бобровая, а что это в руках — малахай?
— Ваша правда, барыня.
— Как звать тебя?
— Степан, сын Афанасиевич я, барыня.
— А фамилия у тебя есть, Степан? Или без надобности?
— Барановы мы.
Дамы рассмеялись, по привычке прикрываясь веерами.
— Ну расскажи нам, Степан Баранов, кто таков, что ты такое.
— Да брось, Долли, — Наталья мягко перебила подругу, — сперва по делу. Ты получил мою записку?
— Получил, барыня.
— И что же?
— Вот, барыня, — Степан поставил корзину с фруктами на пол, слегка распахнул шубу и достал два бумажных конверта, перевязанных голубыми лентами. Наталья спешно взяла их.
— Какая прелесть! — воскликнула барыня, обнаружив в них две прекрасные, тончайшие и тёплые турецкие шали. — Долли, Надя, посмотрите!
— Ого! — графиня кинула быстрый взгляд на шали и другой, более долгий и внимательный — на Степана. — Да ты и правда шит не лыком. Недёшево обошлись ведь?
— Недёшево, барыня.
— Ты должен звать меня ваше сиятельство, — Долли протянула руку и дотронулась легонько до ткани. — Узор великолепен.
— Как скажете, ваше сиятельство.
— И послушный. Ты ведь послушный, Степан?
— Не совсем вас понимаю, бар... ваше сиятельство.
— Ай, Долли, отстань от него, не видишь — растерялся бедняга, — Наталья была в полном восторге от столь быстрого исполнения желания, которое, говоря откровенно, смущало её дороговизной. Она вполне допускала, что мужик может потребовать подтверждения от мужа, что было чревато если и не отказом, то урезанием просьбы. Сейчас же она ликовала, испытывая неподдельную радость от мысли, как она будет дарить эти шали, в каком восторге будут сестры и как обрадуется её мать.
— Это правда, что государь одарил тебя часами, Степан? - Спросила Еропкина.
— Правда, барыня. - Не дожидаясь требований подтвердить слова, он извлёк из кармана великолепный золотой брегет с инициалами императора.
— Что же ты сказал государю такое, что он не наказал тебя за дерзость?
— Правду, барыня. Его императорское величество изволили спросить, не считаю ли я его лошадью. — При этих словах дамы вздрогнули. — Я отвечал, что лошадь не считаю, а всю Россию царь-батюшка в одной упряжке тянет.
Дамы уставились на Степана как на чудо морское. Даже Наталья отвлеклась на минуту от драгоценных шалей и посмотрела на него хлопая глазами, словно недоумевая от того какую странную глупость услышала. Степан смутился, чувствуя что краснеет. Сейчас ему та выходка казалась действительно неуместной, да и тогда он понял, что спасло лишь царское благодушие проявленное на публику. Ощущение стыда перед этими дамами уязвило его.
— Здесь что-то не так, — продолжала изучать Степана Долли, — неужели вы, то есть ты, из тех мужчин, которым проще выйти под пули, чем оказаться в обществе женщин?
— Это было бы логично, ваше сиятельство, — возразил ей Степан, — первое куда безопаснее.
— О! У медведя есть когти? Уже хорошо. Скажи, с государем ты был столь же остёр на язык?
— Нет, ваше сиятельство, — улыбнулся Степан той улыбкой, что означала у него иронию, — имея честь невольно обратить на себя внимание его императорского величества, я был скорее мышью, чем медведем, — чтобы шкура моя не привлекла внимания охотника.
— Бывают охотники, которых не обмануть, Степан, не правда ли?
— Ваша правда. Ведь потому я и подтвердил, что случаются ситуации, когда под пулями не так и опасно, ваше сиятельство.
Долли вспыхнула, оцарапав ногтями веер, но сказать на это ничего не успела, когда Наталья — сгорающая от нетерпения, не замечающая ничего, кроме собственной радости, не видящая того, что графиню этот странный мужик заинтересовал куда больше турецких шалей, а Еропкину заинтересовало непривычное оживление меланхоличной Долли, — прервала эту сцену, отпустив Степана и в порыве чувств предложив ему пройти в лакейскую и выпить чаю.
 
Степан раскланялся с присущей ему неуклюжей грацией, поблагодарил барыню за оказываемую честь и вышел в задумчивости. Присутствие гостей помешало ему поговорить с Натальей, как он желал, но чувства потерянного времени не было. Он прошёл к выходу, миновав лакейскую, — пить их «чай», то есть опивки, Степан не собирался.
  
Глава 12
 
В которой Безобразов прибывает в Санкт-Петербург и развлекается.
Пётр Романович добрался до Петербурга лишь в середине января, изрядно задержавшись в Болдино по просьбе спешившего в столицу Пушкина.
Зверская расправа над семьёй Калашниковых требовала присутствия хоть кого-то из способных засвидетельствовать господ, и Безобразов, вздыхая, согласился взять это на себя. Следствие началось традиционно неспешно — приехавший на третий день капитан-исправник предложил обвинить во всём болдинских крестьян, настрадавшихся от тяжёлой руки управляющего и выместивших на нём злобу. Пётр обратил его внимание на то, что в подобном случае господин Пушкин рискует остаться без крестьян вовсе, ибо их всех будут ждать рекрутчина или Сибирь. Капитан-исправник в свою очередь заметил, что столь неслыханное душегубство есть бунт против основ мироздания и государя императора, а потому спуску быть не должно, о чём он уже отписал военному губернатору перед тем, как выехать. Тем более что разбойники в тех краях редкость и, существуй они на самом деле, изловить их было бы непростой задачей, а крестьяне — вот они. Удивлённый Безобразов тоже написал письмо губернатору, в котором изложил своё восхищение особенностями логики чиновника, но не успел его отправить, как губернатор нагрянул сам.
Михаил Петрович Бутурлин, генерал-майор, один из героев войны 1812 года и заграничного похода русской армии, служивший и в егерях, и в кирасирах, и в кавалергардах, превосходный распорядительный чиновник (с точки зрения начальства), умный, начинающий с того, что решительно не берёт взяток, добиваясь экономии средств и подтверждая репутацию человека честного и неподкупного, — после чего берёт их в двойном размере, совершенно не доверяющий людям и подчёркнуто деликатный в общении, словом, подлинный сын своего века — явился в Болдино с дурным настроением.
Когда Пушкин ещё только стремился в Оренбург, Бутурлин не поверил его официальному объяснению, решив, что столь хитрым способом прикрывается ревизия. Мысль эта казалась ему верной и единственно разумной настолько, что он бросил её на бумагу в письме к военному губернатору Оренбурга Перовскому. Тот, посмеявшись, показал эти строки самому Пушкину, который впоследствии пересказал их Гоголю, предложив использовать как идею для какого-нибудь произведения.
Сейчас же Бутурлин был совершенно уверен в правильности своего чутья и в верности догадки, поскольку на следующий день, как Пушкин со Степаном выехали из Нижнего Новгорода в столицу, ему пришла бумага «Дело № 77. Секретное»: «Об учреждении тайного полицейского надзора за прибывшим временно в Нижний Новгород поэтом титулярным советником Пушкиным». Проклиная на чём свет стоит нерасторопность службы (до Оренбурга подобная бумага дойдёт лишь спустя две недели), он лично сел сочинять отчёт о тщательно организованном полицейском надзоре над Пушкиным, когда получил извещение от капитана-исправника о бунте болдинских крестьян, истребивших семью управляющего под корень. Михаил Петрович не стал мешкать и выехал в Болдино с ротой драгун и полусотней казаков, жалея, что не может прихватить с собой пушки.
К счастью, один из крестьянских парней смог ускользнуть и добежать до Кистенёвки, где в степановых «хоромах» временно жил Безобразов. Тот вскочил на коня и поспешил в Болдино, примчавшись, когда дело ещё не зашло слишком далеко. Слово ротмистра перевесило доклад капитана-исправника — особенно резон, что Пушкин взялся лично доложить шефу жандармов о минувших событиях и в докладе том будут фигурировать разбойники, а не крестьянский бунт. Пётр сказал это наугад, но проверить Бутурлин не мог, отчего решил проявить осторожность. Крестьян посекли, конечно, но не чрезмерно, и баб не трогали. Арестовывать генерал тоже никого не стал, отбыв с миром восвояси. Видя столь решительный настрой начальника, Безобразов умолчал о результатах собственного следствия, поскольку некоторых мужиков-кистенёвцев нашли в лесу мёртвыми, и ротмистр был уверен, что они из участвовавших в нападении. Информации с того было мало, а навлечь беду на Кистенёвку — легче лёгкого, он и не сказал ничего.