Между прочим…

– Зачем?
– Там Кармен работала.
– Какая Кармен?
– «У любви, как у пташки, крылья».
– А зачем она мне? – не понял Данелия.
– Исторический персонаж.
– Проститутка, и все. Сначала Хозе, потом Бизе.
– Бизе – это композитор, – поправила я.
– Ладно. Я завтра прилечу. Я тебе позвоню.
Назавтра он позвонил и сказал:
– Вторая серия невозможна, потому что сюжет исчерпан. Жулики перевоспитались. Завернули Доцента в ковер и решили сдать его в милицию. Точка. Больше ни убавить ни прибавить. Можно только придумать новую историю с этими героями.
Мы стали фантазировать и придумали, но нам больше не позвонили и миллион не предложили.
Мы не расстроились. За прошедшие годы изменилось так много, и прежде всего местоположение. Раньше я добиралась до дома Данелии за двадцать минут, а сейчас я живу за городом, и добираться до Чистых прудов дольше, чем до Цюриха.
Поступило новое предложение: создать из «Джентльменов» ремейк. Пообещали сиротские копейки. Данелия согласился, а я сказала:
– Ты что, с ума сошел? «Джентльмены» – это шедевр.
– Какой на фиг шедевр? Ты помнишь «Девушку с характером»?
– Не очень.
– Ну вот, и с «Джентльменами» будет то же самое. Через пять лет забудут.
Прошло много лет, полжизни. Фильм не забыли. Я иногда думаю: почему?
В Библии сказано: «Где ничего не положено, нечего взять». А в «Джентльменов» мы вложили настоящие чувства: веру, надежду и любовь. И эти чувства вырываются с экрана по сей день.
Параллельно с кино я писала свои рассказы. Они складывались в книги. Книги покупают до сих пор. Почему? Потому что в них зашифрована моя душа. Хорош этот шифр или плох, не мне судить. Но люди хотят читать, значит, сверяют свои сигналы с моими.
Хочется добавить несколько слов о Савелии Крамарове. Савелий следил за своим здоровьем тщательно, как маньяк. У него была своя диета, и он не ел ничего другого. Ходил в гости с баночками, бутылочками, кастрюльками. Доставал оттуда вареную свеклу, гречневую кашу, ничего соленого и жирного, ничего сомнительного.
Однажды во время съемок «Афони» мы оказались с ним в сельской столовой. На линии раздачи стояли предлагаемые блюда: отварной рис, отварная гречка, паровые мясные котлеты, похожие на обветренные какашки.
Я была голодна, как зверь. Не дожидаясь кассы, я схватила котлету и кинула ее в рот.
– Фу! – крикнул Савелий, как собаке.
Я проглотила и повернула к нему лицо.
– Ну зачем? – расстроился Савелий. – Вы же не знаете, ЧТО они кладут в эти котлеты… Что там за фарш? Может, в нем мыши…
Я виновато сморгнула. Котлета благодатно плыла по моему пищеводу. Может, в ней и были мыши, но что плохого в мышах?
– Вот лежат крупы, – продолжал Савелий. – Возьмите сколько угодно. Здоровая еда. Ведь так тяжело болеть…
Мне запомнились его слова: «так тяжело болеть».
Моей дочке пять лет. Ее положили в больницу. Пиелонефрит, почки. Это опасно.
Игорь купил большую куклу, и с этой новой куклой мы оставили ее в больнице. Она вела себя довольно спокойно, но, когда я вышла из больничного корпуса и обернулась, я увидела ее личико, прижатое к стеклу, искаженное гримасой плача. Мне захотелось рвануть обратно и забрать своего страдающего ребенка, но я пересилила себя и ушла плача.
На другой день я появилась в десять часов утра. Моя девочка стояла в длинном пустом коридоре и неотрывно смотрела на дверь. Сколько она так стояла? Час? Два? Пять?
Увидев меня, она вздрогнула всем тельцем и побежала ко мне. Буквально рванула. Но откуда-то сбоку выскочила толстая нянечка в белом халате, поймала ее и поволокла в палату.
Моя дочка заорала так, что поднялся потолок.
Передо мной выросла заведующая отделением. Я даже не знаю, как она выглядела. Я не видела, потому что мои глаза были в пять слоев залиты слезами.
– Вам придется покинуть помещение, – строго сказала заведующая. – Иначе ребенок никогда не привыкнет. У всех детей вначале синдром отрыва от дома. Но потом они привыкают.
 
Заведующая смотрела на меня и ждала, когда я уйду. Я повернулась и ушла. А что мне оставалось делать? Врач – своего рода генерал, а пациент – рядовой, зависимый человек. Я боялась эту начальницу и не смела перечить. Мы, советские граждане, рожденные при Сталине, все были воспитаны в страхе. Сталина давно нет, а страх остался.
Моя участь – хуже не бывает. Образ моей маленькой дочки в красном фланелевом платьице среди пустого больничного коридора отпечатался в моем мозгу. И больше я ничего не могла и не хотела видеть. Я согласна была сама лечь в больницу или сесть в тюрьму, только бы мой ребенок не страдал безвинно и не бился в рыданиях где-то там, за стенами. Разве это так необходимо – мучить маленького человека? Разве нельзя пропустить мать и тем самым облегчить участь обеих?
На другой день мы с Игорем примчались в больницу, и нам выдали ребенка на прогулку. Во дворе стояла песочница. Наша девочка была угнетена и молчалива. Игорь помогал ей лепить куличики, развлекал как мог.
Кончилось время прогулки. Пришла вчерашняя нянечка и потребовала вернуть ребенка в стационар. Дочка обхватила колени отца и заорала так, что птицы взлетели с деревьев. Нянька схватила ее за руку и поволокла. Игорь догнал, отобрал свою дочь, поднял ее на руки и пошел к выходу из больничного двора, широко шагая. Нянька опешила. Я побежала следом за мужем.
– Ты что делаешь? – ужаснулась я, хотя видела, что он делает: он выкрал ребенка и понес домой.
– А ты не видишь, ЧТО с ней творится? – мрачно спросил Игорь.
– Я пойду скажу, что мы ее забрали…
Как-то неудобно было уходить, не поставив никого в известность. Я была законопослушным членом общества и всегда чего-то и кого-то боялась.
Я вернулась в корпус и нашла заведующую.
– Мы забираем ребенка, – сказала я. – Если надо, я могу написать расписку.
– Какова причина? – строго спросила заведующая.
– Ребенок страдает.
– Одно дело – страдает, другое дело – умрет.
– Кто умрет? – не поняла я.
– Ваша дочь, кто же еще… У нее почки не справляются, канальцы запустевают.
Я с ужасом смотрела в ее глаза. В этих глазах стоял тот же садизм, что у Шарикова, когда он драл кошек.
Я поняла, заведующая пугает, издевается. Как говорит наша няня, издекается. И чем дольше я буду перед ней стоять, тем охотнее она будет «издекаться».
А вдруг это правда? Канальцы запустевают, почки перестанут фильтровать…
Я догнала свое семейство, и мы поехали домой на общественном транспорте.
Настя стояла у окна и смотрела, как мы идем от автобуса к своему подъезду. Гуськом. Первым шел Игорь, за ним – Наташа в платочке. Она смотрела в землю, в ней не было ничего детского. Опустошенный человек. Настя глядела в окно и молча плакала.
Потекли дни душевной реабилитации. Наташенька медленно приходила в себя. Возвращалась в детство. Смеялась, капризничала. Мы с мужем парили над ней, как лебеди: лечили, поили клюквой, любили, баловали, распускали. Ей было разрешено все. И поразительно: такая вседозволенность ее не испортила. Она выросла скромная, ответственная. Видимо, в ней застряли хорошие гены ее предков. Что касается здоровья – все обошлось: канальцы не запустели, почки исправно фильтровали. С ядовитой заведующей мы больше не встречались, хотя хорошо было бы прийти и плюнуть ей в рожу, ничего не объясняя.
История с пиелонефритом забылась как страшный сон. Плохое забывается быстрее, чем хорошее.
Мы с Данелией стали сочинять новый сценарий. Рабочее название – «Шла собака по роялю». Героиня сценария, шестнадцатилетняя Танька, живет в деревне. У нее есть друг Мишка – привычный и поэтому неинтересный. Неподалеку от деревни – военная часть, и туда прибыл новенький вертолетчик. Он любит играть на дудочке, как пастушок.
Танька, естественно, влюбилась. Вертолетчик не поддается.