Таинственный возлюбленный

Несколько раз в дверь уже просовывалась курчавая голова Браулио, но валет, как бы ни был избалован, все же не решался войти, видя хозяина в таком состоянии. Наконец, прождав пару часов, он не выдержал и, скользнув в кабинет неслышной тенью, все-таки напомнил Мануэлю, что сегодня, еще с утра, тот собирался отбирать щенков, дабы отдать их егерям для натаски.
— Какие, к черту, щенки?! — взъярился Мануэль и так рванул бархатный обшлаг, что украшавший его мелкий жемчуг посыпался на пол. — Щенки! Да мне впору повеситься, а не об охоте думать!
Браулио видел герцога во многих переделках, но чтобы тот столь пренебрежительно отзывался об охоте? И как слуга, имевший право из-за близости к хозяину на определенную фамильярность, валет, тщательно собрав жемчуг, словно мимоходом спросил:
— А что случилось-то? Что за горе вообще может быть у первого министра?
И Мануэль неожиданно для самого себя выложил Браулио все как на духу. Тот выслушал хозяина с живейшим участием, поддакивая, ахая и охая в нужных местах. В глубине души Браулио считал все эти горести своего патрона простой блажью, ведь всем было известно, что каким-то непостижимым образом получалось так, что дела в королевстве шли все хуже и хуже, а дела Князя мира все лучше и лучше. Что расстраиваться из-за какой-то бабы, когда даже после сокрушительного поражения от англичан у Сан Висенте испанского флота под командованием французского адмирала Вильнева, его увешанный орденами и лентами хозяин только пожал плечами и заявил: «Что же я могу сделать? Этот одноглазый Нельсон, судя по всему, замечательный флотоводец, не то, что бездарь Вильнев, — и самодовольно закончил: — Я не могу успеть всюду». Да где же и успеть, если все его время занято только охотами, балами с фейерверками да исследованиями девичьих прелестей…
— В общем, я совершенно не представляю, что делать, Браулио. Во многих переделках мы с тобой бывали, но из этой мне, кажется, не выбраться, — откровенно признался герцог.
Браулио, будучи человеком острого ума, достаточно поднаторевшим в подводных течениях дворцовой жизни, сразу понял всю тонкость интриги королевы, и сначала подумал, что лучше в это дело не лезть, а только глубокомысленно почесать в затылке и развести руками. Однако, поскольку у Браулио были некоторые свои соображения относительно герцога Алькудиа, он решил сейчас играть комедию и на мгновение задумался. Он молча стоял, прислонясь плечом к стене, украшенной гобеленом, изображавшим травлю кабана, отчетливо понимая, что последствия этой интриги в общем-то не принесут новоиспеченному инфанту ничего дурного. С постов его все равно не снимут, и королева не выгонит такого красавца из постели. Да и Пепа, которую Браулио знал, пожалуй, даже лучше, чем его патрон, в конце концов, смирится, правда, потребовав непомерных компенсаций. Однако, размышлял хитрый валет, если он сейчас окажет герцогу «неоценимую» услугу, то в благодарность последуют не только щедрость, но и все большее доверие и… откровенность. А в откровенности дона Мануэля Браулио очень нуждался… Поэтому после непродолжительного молчания он взъерошил свою курчавую шевелюру, никогда не знавшую париков, и бодрым голосом заявил:
— Да чтоб мы с вами, ваше сиятельство, пропали? Не родился еще тот человек, которому будет под силу вас свалить.
— Хватит пустой болтовни, Браулио, — одернул его Мануэль, — если есть, что сказать — говори, а нет — ступай, сам отбери щенков.
— Я буду весьма краток, ваше сиятельство, — согласился валет. — Некто плетет против вас интригу — так подыграйте ему, следуя естественной логике этой интриги. — И Браулио рассказал, каковы должны быть конкретные шаги на этом пути.
Мануэль буквально восстал из пепла. Он с радостью хлопнул верного валета по плечу и тут же принялся за осуществление блестящего плана.
К вечеру этого же дня герцог Алькудиа явился на прием к королю и с видом заговорщика сообщил, что пришел за советом по сугубо личному делу.
— Я хотел бы поговорить с Вами, Ваше Величество, как мужчина с мужчиной, как кабальеро с кабальеро, — смиренно сказал Мануэль, зная, как благотворно действуют такие слова на короля.
 
— Говори, говори, не стесняйся. Надеюсь, общими силами, — король согнул в локте еще могучую руку» — мы как-нибудь справимся с твоими сердечными проблемами.
— Видите ли, Ваше Величество, — все еще продолжал мяться и разыгрывать юношескую стыдливость Мануэль, — я люблю одну женщину, и люблю ее уже несколько лет. Она очаровательна, хотя и незнатного рода. И теперь, в связи с предстоящим браком, я боюсь, что она может неправильно понять меня…
— Да, женщины обидчивы, как породистые собаки, — хмыкнул король. — Но что делать? Сначала, конечно, рассердится, устроит скандал… Может быть, парочку… А потом вы помиритесь…
— Ах, Ваше Величество, наша любовь так чиста и сильна, что боюсь, она не захочет помириться со мной.
— Да, ну что ты, Мануэлито! Какая женщина сможет долго на тебя дуться! Помиритесь, непременно помиритесь.
— Возможно, Ваше Величество, вы, как всегда, правы, но… Все было бы вдвое проще, если бы вы, Ваше Величество, согласились мне помочь.
— Помочь тебе? К чему такой вопрос? Я всегда готов тебе помочь. Только чем еще я могу доказать тебе свою дружбу?
— Если бы вы, Ваше Величество, лично объяснили ей, что этот мой брак заключается из чисто государственных соображений, что он очень важен ввиду сложной политической обстановки, которая в последнее время все обостряется…
— Да ведь это чистая правда! Почему бы тебе самому не объяснить ей этого?
— О, Ваше Величество, вы же понимаете, как женщины недоверчивы и ревнивы! Если это начну говорить ей я, она обязательно не поверит мне. Начнет упрекать в обмане, в бессердечии, в корысти, наконец…
— Да-да, как ни странно, но эти глупые женщины все время так делают.
— Вот видите, Ваше Величество. А стоит ей услышать об этом из ваших уст, как она уже не сможет усомниться в истинности ситуации…
— Но как ты себе представляешь это? Что ж, я вдруг приду к ней да и скажу?
— О, Ваше Величество, устроить это очень просто. Я обращаюсь к вам с просьбой оказать мне величайшую честь и запросто у меня отужинать. Разумеется, на этот ужин будет приглашена и сеньора. В общем, мы будем ужинать только втроем. И во время ужина вы непринужденно и мимоходом объясните сеньоре — кстати, ее зовут Хосефа, Хосефа Тудо, — какую жертву я вынужден принести во благо королевства. И заметьте, Ваше Величество, что тем самым вы не только рассеете ее подозрения, но и удостоите ее величайшей чести лично из ваших уст узнать о делах такой высокой государственной важности.
— Ну, это вполне можно устроить, — благодушно пробасил Карлос и затем, игриво подмигнув первому министру, добавил: — А она, должно быть, хорошенькая, эта твоя Тудо?
— О, прелестная, прелестная, восхитительная, Ваше Величество, — расплылся в благодарной улыбке Мануэль.
После этого разговора Годой, не мешкая, помчался к Пепе. Времени до назначенного бракосочетания оставалось совсем немного, и ему хотелось успеть все уладить еще до начала церемонии. Последние дни они практически не виделись, но Пепа, конечно, уже не могла не услышать о предстоящем торжестве, широко объявленном по всему королевству и все последние дни жарко обсуждавшемся при дворе. У врагов первого министра известие вызвало еще большую ненависть к баловню фортуны, но большинство придворных высказывалось на эту тему весьма сдержанно.
Хосефа Тудо встретила своего любовника более чем прохладно.
Против обыкновения она не встала при его появлении и не позволила себя обнять, а только спросила, оставаясь внешне совершенно спокойной:
— Ну что, хабладорито, какие новости? Уж не пришел ли ты сообщить мне о том, о чем и так кричат на каждом углу? Или ты решил все-таки рассказать всему свету о нашем венчании?
— Пока нет, Пепа, — как можно спокойнее постарался ответить ей Мануэль, понимая, что выглядит дураком. — Я принес тебе другое известие.