По ту сторону Гиндукуша
Не обнаружив искомого инструмента, Андрей Васильевич и Хуссейн вышли на улицу. Хуссейн, сообщивший, что ему срочно нужно отойти кое-куда по совершенно неотложному делу, скрылся за углом, оставив Андрея Васильевича созерцать в одиночестве вывески многочисленных лавочек и магазинов, густо облепившие стены домов по обе стороны пыльной и изрядно засоренной целлофановыми пакетами, обрывками газет и прочим мусором улицы. Торговцы не страдали излишней скромностью — на глаза Андрею Васильевичу сразу попались несколько вывесок над крошечными магазинчиками с горделивыми названиями — «Дворец народных промыслов», «Центральный центр ковров и паласов», «Большой ювелирный салон» и так далее в том же духе. Единственно, на что не хватило фантазии, а может быть, и смелости предпринимателей, так это объявить себя поставщиками двора его императорского величества. Тут же ютились три крохотные клиники. «Доктор капитан Юсуф» — прочитал Андрей Васильевич надпись над одной из них. «Доктор хирург подполковник Ахмад», «Клиническая служба доктора майора Хамида» — гласили вывески на дверях двух других. Доктора, бывшие, видимо, в недавнем прошлом военными эскулапами, проявили истинно армейскую заботу о чистоте и дисциплине, добившись от городской администрации установки рядом с их заведениями небольшого фанерного щита на двух металлических ножках, на котором было начертано суровое обращение к жителям Равалпинди с требованием не позволять себе мочиться в этом месте улицы.
«И куда это Хуся запропастился?» — подумал Андрей Васильевич. Он посмотрел в один конец улицы — нет, не видать его, затем лениво взглянул в другую сторону и… обмер от страха, забыв выкинуть короткий окурок, который уже начинал больно прижигать пальцы. Прямиком к Андрею Васильевичу, расталкивая прохожих, направлялась небольшая — человек эдак с двадцать — толпа людей с мрачными насупленными лицами. Кое-кто из них, как успел заметить Андрей Васильевич, многозначительно похлопывали себя по ладони длинными бамбуковыми палками, вроде тех полицейских «латхи», которыми в Индии и Пакистане умиротворяют участников уличных беспорядков. Вспомнив о полицейском, который только что вертелся рядом, собираясь, видимо, с духом, чтобы попросить у иностранца хорошую сигарету, Андрей Васильевич отчаянно завертел головой во все стороны. Полицейский, однако, завидев толпу, быстро сообразил, к чему идет дело, и молниеносно исчез, как сквозь землю провалился.
Обступив тесным полукольцом прижавшегося задом к борту машины Андрея Васильевича, толпа сосредоточенно помолчала, а затем стала требовать от него немедленно прекратить разбой против иракцев, причем с каждой минутой все громче и решительней. Попытки Андрея Васильевича, от волнения почти утратившего способность объясняться на урду и издававшего поэтому какие-то хриплые нечленораздельные звуки, доказать, что он вовсе не американец, потонули в гуле голосов все более расходившейся толпы и выкриках: «Да здравствует Саддам!» «Долой Америку!» «Смерть Бушу!» Наконец раздался и вопль, от которого у Андрея Васильевича похолодело внутри: «Бей неверных!»
«Ну все, влип! Ой, мама!» — сжался Андрей Васильевич и закрыл глаза в ожидании расправы.
— Эй, остановитесь, что вы делаете! — услышал он в следующее мгновение отчаянный крик Хуссейна, энергично распихивавшего пакистанцев в разные стороны.
— Буш? — свирепо спросил один из главарей у Хуссейна, тыча концом палки в сторону Андрея Васильевича.
— Нет, нет, Горбачев! Он не американец, нет! Его не надо бить! — затараторил маленький щуплый Хуссейн, размахивая тощими руками и втолковывая угрюмым слушателям современное международное положение, злокозненность Буша и дальновидность Горбачева в иракском вопросе.
Главарь задумался, что-то сердито пробормотал себе под нос и, повернувшись к толпе, нехотя скомандовал отбой.
— Давай, мистер, давай скорее машина, пока они опять не передумал! — частил Хуссейн по-русски, запихивая еще не пришедшего в себя Андрея Васильевича на сиденье. — Мы ехать надо отсюда очень быстро!
— Вот спасибо тебе, Хуссейн! — проговорил через пару минут Андрей Васильевич. — Еще немного, меня бы и конная полиция у этих гадов не отбила!
— Вам спасибо, сэр! — скромно ответил взволнованный и гордый Хуссейн. — Хорошо, что вы не американец. Наши люди их мало любить, и вас бы они крепко побил, я думать.
* * *Резко распахнув дверь, Андрей Васильевич влетел в свой кабинет, где сидел Анвар и мирно решал газетный кроссворд.
— Ты чего такой взъерошенный, словно фокстерьер? Случилось что-нибудь? — спросил Анвар.
— Черт бы побрал всех американцев! — провозгласил Андрей Васильевич. — Я из-за них в такую переделку попал!
Выслушав рассказ Андрея Васильевича, Анвар тяжело вздохнул и назидательно изрек:
— Удивляюсь я тебе, Андрей. Вроде бы благоразумный ты человек, в Индии и Пакистане несколько лет прожил и должен знать, что такое попасть в разъяренную толпу. Куда тебя понесло? Зачем наступать на грабли, коли видишь, что они у тебя под ногами валяются? Твое счастье, что пакистанцы тебе какие-то идейные попались, которым только американца подавай. А ведь могли устроить тебе «руки прочь от Саддама!» — так дали бы, что мало не показалось бы!
— Это еще кто кого! — дал выход уязвленному самолюбию Андрей Васильевич. — Их там всего двадцать тощих пакистанцев было! Что это за толпа? Подумаешь!
— Ах ты, лев! Гроза Равалпинди! — изобразил восхищение Анвар. — Что же ты их не раскидал? Что тебя остановило — солидарность с угнетенными трудящимися Востока, да? А насчет толпы — это еще неизвестно, что хуже, когда она большая или маленькая. Один мой знакомый непальский коммунист — а он это тонко понимает, поскольку его в родной деревне не раз маоисты били, — утверждает, что хорошо, когда тебя двести, а не двадцать человек лупят. В большой толпе ведь не протолкнешься, давка, не разберешь, кого бить надо, а вот когда человек двадцать-тридцать всего — тогда худо дело! Ты как на ладони, и пока несколько человек над тобой работают, другие могут отдохнуть, попить водички, а потом сменить уставших товарищей. Да, если бы не наш Хуссейн… Будь у нас учреждена медаль «За спасение дурака-дипломата», то он смело мог бы на нее претендовать. Представляю, медаль, а к ней наградная грамота за подписью престарелого секретаря Президиума — какого-нибудь товарища Твердокакиса или Натужникова.
— Знаешь что, Анвар?! Иди ты… куда подальше! — обозлился Андрей Васильевич. — Если ты такой знаток, то взял бы и составил какую-нибудь глупую инструкцию о правилах поведения в толпе. Корчит тут из себя самого умного!
— Ладно, ладно, Васильич, брек, успокойся! — примирительно сказал Анвар. — Я тоже по молодости и по собственной глупости как-то раз в похожую ситуацию попал. Еду — смотрю, народ дорогу перекрыл, никого не пропускает в знак протеста против чего-то, а я решил — ерунда! — и напрямую через них рванул. Проскочить-то я проскочил, но они мою машину так дубиной огрели, что потом пришлось дверь выправлять. Будь они немного расторопнее, могли и остановить, из машины вынуть и так далее, по уже знакомому тебе сценарию. Все же молодец Хуссейн! Ты бы ему хоть ящик пива поставил!
— Да поставлю уж, пусть вместе со всем своим аулом лечится, — пробурчал успокоившийся Андрей Васильевич. — Он, пока мы ехали обратно, мне целую лекцию прочитал, как здесь американцев не любят и какое мое везение, что я не один из них.
— Это верно он сказал, — заметил Анвар. — Американцев не только паки, но и многие другие азиаты, которым они даже помощь оказывают, терпеть не могут за их беспардонность и наглость. Кстати, эта их помощь никогда бескорыстной не бывает. Европейцы, впрочем, их тоже не обожают. Вылезет какой-нибудь эдакий Джек из Айовы в друзья президента — ну там помощь на выборах ему оказывал, подписи за него собирал, а тот его за это в госдеп или сразу послом! Вот и будет он учить жизни европейцев, которым он по образованию, опыту и просто общей культуре в подметки не годится.