Переселение. Том 1

Столь необычное сходство двух женщин было скорее плодом его воображения, чем действительностью, но Павел увидел в этом нечто роковое. Поэтому он с самого начала стал относиться к Евдокии с необыкновенной нежностью.
А Божич во время путешествия обращался с женой так, словно она была не его законная супруга, а наложница, хотя с дочерью он был подчеркнуто нежен. Переезжая через наполненный водой овражек, девушка, которую звали Текла, испугалась и села к отцу на колени. И тогда Божич крикнул:
— Капитан, посадите к себе на колени мою Евдокию, я вам разрешаю.
Павел побледнел. А Евдокия Божич, ласково поглядев на него, сказала:
— Не придавайте значения словам мужа. Я давно уже привыкла к его глупым шуткам, ведь мы женаты шестнадцать лет!
Таким образом Исакович понял, что между этой красивой, еще молодой женщиной и ее старым мужем супружеской любви нет и в помине. А есть только презрение со стороны жены и ненависть со стороны мужа.
По этой причине путешествие с первого же дня стало для него тягостным.
Павел сразу же принял сторону женщины, и вовсе не потому, что рассчитывал воспользоваться раздором супругов и добиться благосклонности Евдокии: просто грубость мужа претила ему.
Правда, г-жа Божич казалась ему неотразимой и очаровательной. Ее красивое тело было совсем рядом, а взгляд, как у всех брошенных молодых женщин, таил ласку и страсть. Как и покойная Катинка, она была молчалива, но в глубине ее черных глаз горел огонь желания, как у женщины, вдруг встретившей мужчину, о котором она грезит во сне, лежа рядом со старым мужем. Когда во время одной из остановок она, сходя с экипажа, оперлась на руку Павла, он даже сквозь платье ощутил жар ее горячего сильного тела; и невольно вспомнил «гайдука в юбке» — Кумрию, жену Трифуна.
Исакович, который дал себе зарок, что он не вступит с этой женщиной в любовную связь, даже если она сама того захочет, вдруг понял, что не устоит, если она его поманит.
На его пути в Россию внезапно возникла женщина. Но встреча эта казалась ему бессмысленной и ненужной.
И все-таки явная склонность этой женщины к нему с первой же минуты сильно взволновала его. Так будоражит коня приближающаяся гроза, и он норовит свернуть с дороги. И Павел почувствовал, что г-жа Божич, чего доброго, еще заставит его сойти с намеченного пути. А этого он больше всего боялся.
Юрат в отсутствие Павла обычно говорил:
— До Буды наш Павел шел напрямик, как замороженный, на баб не глядел. А эта пылкая Евдокия распалила ему душу, как дьявол, как весна, и задумала повести его по окольной дорожке…
У Божича были серые глаза, да и все на нем было какое-то серое, даже треуголка. Евдокия же походила на молодую кобылицу, у которой каждая жилка играет и дрожит, у нее была привычка встряхивать волосами, точно гривой. Когда она поднималась в экипаж, могло показаться, что это ангел восходит по райской лестнице на небо.
На пути Исаковича в Россию эти люди — муж, жена и дочь — встретились ему случайно, но случай в жизни человека часто играет огромную роль.
Случай порою налетает, как летняя гроза, как буря, которая все крушит на своем пути.
В первый же день Исакович убедился, что Трандафил был прав, когда уверял его, что ехать в Вену в карете Божича гораздо безопаснее и легче, чем тайно пробираться туда верхом на лошади. Выехали они из Буды под крики кучеров, без задержек и проверок.
Жаворонки взлетали из-под лошадиных копыт, и звонкая их песня перекликалась с веселым задорным смехом Теклы. Когда они переезжали через овражек, девушка, шаля, стащила с головы Исаковича треуголку, съехавшую набок.
В развалинах турецких укреплений, в разоренных после войны садах и огородах снова все цвело. Тяжелые времена, казалось, навсегда миновали.
Божич радушно пригласил Исаковича в экипаж, но Павел, несмотря на любезность майора, известного воина, не мог избавиться от чувства, что человек для человека — даже если они соотечественники — подчас загадка и тайна. Он сказал Божичу, что намерен уехать в Россию, но умолчал о том, что бежал из-под ареста. Впрочем, Божич его особенно и не расспрашивал.
 
Евдокия сказала, что ее родственники тоже переселяются в Россию, и она не раз говорила мужу, что им бы хорошо тоже уехать с ними. Но муж познакомился в Вене с генералом Монтенуово, весьма дерзким с женщинами стариком, у которого к тому же дурно пахнет изо рта. А жена Монтенуово еще очень красивая женщина и покровительствует ее мужу, Божичу.
Божич сердито оборвал ее:
— Если жене не в чем упрекнуть мужа, она объявляет его стариком и кричит: зачем дряхлому старцу женщина? Либо ославит мужа извергом. Что же касается России, то это — страна как страна, как и все прочие царства на свете, а потому я не против того, что родичи жены туда переселяются. Если там и вправду цветут розы и если я узнаю, что там и вправду жить хорошо, может, и я на старости лет двинусь вслед за ними. Я ведь родственник полковника Хорвата. Но, по-моему, всюду одинаково — что в одной стране, что в другой. Наш народ, который вы так превозносите, не заслуживает того, чтобы о нем проливали слезы. Для меня чужие больше сделали, чем свои земляки. По правде говоря, все беды обычно исходят от соотечественников.
Заметив, что его слова произвели дурное впечатление на спутника, Божич, смеясь, стал ругать карету и лошадей, которые ему всучил его почтенный соотечественник Трандафил и за которые придется втридорога расплачиваться его тестю, Деспотовичу. И вот хочешь не хочешь они должны теперь трястись, будто они не люди, а бочки, которые Трандафил отправляет в Токай для русской миссии.
После нескольких часов езды по горным и лесным дорогам, по корчевью и колдобинам Буда наконец исчезла из глаз, и карета полегоньку спустилась на тракт, что вел через долину в Гран.
Исакович не спускал глаз с освещенного солнцем Дуная, который все время был виден справа на горизонте.
Позднее он вспоминал, как на небосклоне вдруг появились, точно ягнята, белые облачка.
Путников одолевала сладкая дремота — в то утро они встали рано; охваченные этой дремой, они ехали еще долго. От тряски и покачивания экипажа у Евдокии разболелась голова, и она все чаще нюхала лаванду.
Впоследствии рассказывая братьям о том, как они добирались до Грана, Павел вспоминал о тех разговорах, которые он вел со своими спутниками. Божич великолепно знал Вену, вернее, как он сам выражался, macrocosmos Вены, и подробно говорил о процессе, возбужденном против него за оскорбление ее величества, тянувшемся уже много месяцев. Все его разглагольствования неизменно кончались вопросом: думает ли капитан Исакович снова жениться, перед тем как ехать в Россию, и почему бы ему, когда они прибудут в Вену, не остановиться у них в доме? Он, Божич, снял вблизи трактира «У ангела», где Исакович намеревался остановиться, дом, есть у него еще и другой дом — в Леопольдштадте, купленный для жены. Воздух летом в Вене душный, а в Леопольдштадте — чистый, там много зелени и пахнет цветами. Исакович чувствовал бы себя там как Гораций. Оттуда недалеко до школы верховой езды графа Парри, и капитан мог бы каждый день ездить верхом.
Исакович не знал, кто такой Гораций, однако спросить не решился и только упрямо твердил, что хочет поселиться среди своих земляков в трактире «У ангела», на Ландштрассе, но, разумеется, он не преминет нанести визит своим любезным спутникам.
Потом защебетала Текла, говоря, что капитан, должно быть, превосходный наездник и выглядит на коне красавцем. А Павел под общий смех принялся уверять, что он хоть и понимает толк в лошадях, но брать барьеры не мастер. И что такие дылды, как он, редко выглядят на коне красиво.
— Поменьше болтай! — одернул Божич дочку. — Детям в обществе старших следует помалкивать. Уже невеста, — продолжал он, обращаясь к Павлу, — хотя ей только в этом году наняли учителя каллиграфии. Зимой она очень мучилась, болела импетиго.
Павел не знал, ни что такое каллиграфия, ни что такое импетиго, и спросил об этом. Божич объяснил, для чего учат каллиграфии, а об импетиго сказал, что это очень неприятная болезнь, нечто вроде парши.