Окаянные

— Не устал рулить страной, товарищ Рыков? — остановил взгляд Коба на вздрогнувшем от неожиданного вопроса заместителе председателя Совнаркома и, не дождавшись ответа, двинулся к столу и тяжело опустился в кресло.
Лицо Рыкова разгорелось жаром так, что капельки пота заструились по лбу и на висках, он попытался вскочить, но подвели ноги.
— Тяжело? — поморщился Коба, не сводя с него глаз и не меняя злобного взора. — Я знаю. Помни, и с тебя спросят коммунисты, если случится трагедия с нашим великим вождём. Мировой пролетариат потребует ответа, потому что следит за нами. А ты что? Ты им картинки с кривыми линиями выставишь поглядеть? Задницу они подотрут этими картинками, а самого на вилы подымут!
— Товарищ Сталин… Иосиф Виссарионович, я ведь не один…
— Знаю. Но не этого ответа от тебя ждать будут.
— В Совнаркоме с меня спрос не только по медицинским вопросам. Там ко мне с такими закавыками лезут, мне бы самому учиться да учиться, чтобы не соврать да правильно ответить. Там мне… семь потов скатит, пока…
— Хватит! — оборвал его Коба. — Куда ты нарулил, нам всем видно. Задумываешься, куда золото и другие ценности российские от нас уплывают за бесценок [111]?
— Да я ль один решения принимаю, товарищ Сталин? Ещё при Владимире Ильиче эти вопросы решались. Война, голод — вот причина.
— Ладно! — отмахнулся от него, как от надоевшей мухи, Коба. — Разбираться будем, когда время придёт. Не для этого собрались сегодня. Ты мне скажи, в курсе, что Троцкий с Зиновьевым творят? Или запылили они у тебя зрение своей заумной говорильней? Кто пресекать их трескотню решится? Или смельчаков в Политбюро не найдётся? Они же историю буржуйской революции выворачивают наизнанку, меня в бонапартистской диктатуре обвиняют! Все теперь на товарища Сталина косятся, забыв, что сами меня же и выбирали в Генеральные. Забыли, как я отказывался, отводы себе заявлял, а все чуть ли не в ножки!.. Товарищ Сталин, товарищ Сталин, только вы один способны удержать в едином кулаке партию, только вы достойны устранить расползающуюся заразу оппозиций!.. Не так, товарищ Молотов?
— Так! — рявкнул, опередив всех, Ворошилов. — Все тогда в одну дуду пели.
— Все за спину товарища Сталина! Первым Ленин сообразил, что, кроме товарища Сталина, эту вошь никому не удержать! — грохнул Коба кулаком по столу. — А что теперь? Никто и не тявкает! Пришипились, опять ждут, кто сильней в этой своре окажется!
— Ну как же, Иосиф Виссарионович?.. — поднял голову Молотов. — Мы же все…
— Мы им башки-то поотрываем! — вскочил Ворошилов. — Ты только скажи, я военных на ноги подыму, кровью захаркает вся мразь!
— Сядь, Клим! — рубанул рукой Коба по воздуху, словно лихой казак шашкой голову врагу снёс; Ворошилов так и рухнул на стул, побледнев.
— Я вот попросил товарища Дзержинского в Питер съездить, — уже спокойно заговорил Коба. — Убедиться, что там при нашем, закусившем удила, воинствующим марксисте Грише Зиновьеве чекисты поделывают? Бдят надвигающуюся угрозу или дремлют, как некоторые в столице. Феликс, уезжая, меня просветил, кто и где ножи точат в спину истинным коммунистам. Вот и решили мы начинать с Питера.
За столом переглянулись. Калинин в бородку чесаться полез, у Микояна торчком маячившие уши, словно подросли мигом, Рыков, мрачнея, зачернел ещё более лицом, Молотов заёрзал на стуле так, что тот заскрипел, предупреждая, не железный, мол, не в пример придавившего его зада мудрого партийца.
— Товарищ Мессинг [112], — продолжил тихо Коба, — наш человек в Питере, конечно, крепкий орешек, из рабочего класса, слесарь, и хоть в типографии потом у большевиков умишка набрался, хлебнул подпольной и тюремной бытовухи, но противопоставит ли матёрому трибунному затейнику? Тот переорёт и переиграет любого. Гришка, он же лозунги нашего Ильича выщёлкивает из его сочинений, перекраивает, переиначивает на свой лад, как ему вздумается, и ими же нас стегает! Так, товарищ Молотошвили [113]? Или я не прав? Ты наш идеологический стратег. К тому же питерских изучил как свои пять пальцев. В редакции "Правды" состоял, там был депутатом и членом исполкома Петроградского совета, на памятном заседании летом семнадцатого, никогда не забуду, ты первым высказался за вооружённое восстание.
 
— Думаю, достаточно перечислений, — боднул огромной головой воздух покрасневший Молотов. — Спасибо, что не напомнил всем, как я там из Скрябина в Молотова обратился, — и хмыкнул неожиданно для всех, изобразив подобие улыбки.
— А что? И правильно! — тут же захохотал Ворошилов. — Кто там Скрябина знал? Вот Молотов — это да! Вдарить так вдарить по врагу молотом! Звучит!..
— Оппозицию мечтает возглавить Григорий Зиновьев, — перебивая неуёмного весельчака, сверкнул глазами Молотов. — Причём замыслы его глубоки и необъятны. Замахивается на всю страну. Собирает вокруг себя всех питерских политических отщепенцев.
— Только ли питерских? Заблуждаешься, Вячеслав Михайлович, — тут же строго поправил его Коба. — Пройдоха Зиновьев мутит и крутит партийной массой, словно ковёрный в цирке! И никакой ответственности не понёс, хотя такой же член Политбюро, как и мы с тобой! Знаете, что он ещё заколовертил? Года не прошло, как в бонапартистских замыслах он обвинял Троцкого, организовал единодушное, как расписывали в газетках, осуждение в рабочих массах, а что теперь творит этот иуда? Мессинг доложил, а Феликс убедился, что бюрократический аппарат Зиновьева таким же образом организует оппозицию против меня, товарища Сталина, Генерального секретаря партии и против большинства членов ЦК! Теперь уже с примкнувшим к нему Каменевым, которого ещё Ильич перед революцией справедливо назвал за хамелеонство и предательство политической проституткой, обвиняет в бонапартистских замыслах, то есть в диктаторских методах руководства, в узурпаторстве властью! Каково, уважаемые члены Политбюро и кандидаты?
Сказано это было Генеральным не без яркого сарказма, и уважаемые члены, не подымая голов, зорко подглядывали друг за другом, чтобы один не опередил другого с ответом. Однако снова первым заговорил сам Коба. Чуть прихрамывая, он вышел из-за стола, захватив единственный уцелевший лист, у окна задымил трубку и, словно передохнув после нескольких глубоких и жадных затяжек, поднёс лист к глазам, но читать не торопился, а обернулся к следившим за ним слушателям.
— Кто же из нас действительно заслуживает звания этого говнюка — партийного бонапартиста? — Голос Кобы позванивал, словно невидимый кузнец простукивал раскалённый металл. — Я оглашаю повестку дня предстоящего заседания нашего Политбюро. Какими вопросами для рассмотрения напичкана она? Не затрудняйтесь гаданием. Троцкий, Троцкий и только Троцкий здесь со своими военспецами. Он просит, он убеждает, он требует, наконец, от нас денег. Оказывается, у нашего Главвоенмора в них острая нужда возникла. Оказывается, армию следует срочно перевооружить, обуть и одеть и также увеличить жалованье руководству и, конечно, военспецам, которых очень любит и ублажает Главво-енмор. Обнищали красные военспецы, отощали так, что в дверь кабинета своего начальника с трудом протискиваются. Так, товарищ Ворошилов? Или я не прав?
Микоян, едва сдерживавшийся всё это время, всё же громко хмыкнул, ткнув в бок Рыкова. Тот сердито сдвинул брови:
— И у меня в Совнаркоме заявлений подобного рода полно, прямо в банк или в наркомат финансов превратили правительство! Есть утверждённый план, бюджет, наконец! Откуда взять деньги?
— Вот!.. — выдохнул облачко дыма Коба, словно подавая сигнал. — Кто же из нас вооружаться собрался? И что задумал этот бонапартист без подштанников?
— Поговорим на Политбюро… — затянул Калинин, хитро подмигнув Молотову.
Тот ничего не ответил, боднул головой воздух, получилось это у него на этот раз не так многозначительно, скорее по привычке.