Герои, почитание героев и героическое в истории

Массу мыслей, несомненно, породило все виденное в голове этого человека, мыслей, из которых о многих не сохранилось никаких свидетельств, а многие, быть может, он даже сам не знал, как высказать. Рим, лицемерные священники, блиставшие не красой святости, а своими пышными одеждами, все это – фальшь; но что за дело до этого Лютеру? Разве он, ничтожный человек, может реформировать весь мир? Он был далек от подобных мыслей. Скромный человек, отшельник, с какой стати ему было вмешиваться в дела мира сего? Это – задача людей несравненно более сильных, чем он. Его же дело – мудро направлять свои собственные стопы по пути жизни. Пусть он хорошо исполняет это незаметное дело; все же остальное, как бы ужасно и зловеще ни казалось оно, в руках Бога, а не его.
Любопытно знать, какие получились бы результаты, если бы римское папство не затронуло Лютера, если бы оно, двигаясь по своей великой разрушительной орбите, не пересекло под прямым углом его маленькой стези и не вынудило его перейти в наступление. С достаточной вероятностью можно допустить, что в таком случае он не вышел бы в виду злоупотреблений Рима из своего мирного настроения, предоставляя Провидению и Богу на небесах считаться с ними!
Да, это был скромный, спокойный человек, нескорый на решение вступить в непочтительную борьбу с авторитетными лицами. Перед ним, говорю я, стояла определенно и ясно его собственная задача: исполнять свой долг, направлять собственные шаги по правильному пути в этом мире темного беззакония и сохранить живой собственную душу. Но римское первосвященство встало прямо перед ним на пути. Даже там, далеко в Виттенберге, оно не оставляло Лютера в покое. Он делал представления, не уступал, доходил до крайностей. Его отлучили, и снова отлучили, и, таким образом, дело дошло до вызова на борьбу. Этот момент в истории Лютера заслуживает особого внимания. Не было, быть может, в мире другого человека, столь же кроткого и покойного, который вместе с тем наполнил бы мир такой распрей!
Никто не может отрицать, что Лютер любил уединение,
тихую трудовую жизнь, любил оставаться в тени. В его намерения вовсе не входило сделаться знаменитостью. Знаменитость – что значила для него знаменитость? Целью, к которой он шел, совершая свой путь в этом мире, были бесконечные небеса, и он шел к этой цели без малейших колебаний и сомнений. В течение нескольких лет он должен или достигнуть ее, или навеки утерять из виду!
Мы не станем ничего говорить здесь против той, плачевной из всех теорий, которая ищет объяснение гнева, впервые охватившего сердце Лютера, и породившей в конце концов протестантскую Реформацию. В закоренелой, чисто торгашеской злобе, существовавшей между августинцами и доминиканцами. Тем же, кто придерживается еще и в настоящее время такого мнения, если только подобные люди существуют, мы скажем: поднимитесь сначала несколько выше, в сферу мысли, где можно было бы судить о Лютере и вообще о людях, подобных ему, с иной точки зрения, чем безумие, тогда мы станем спорить с вами.
Но вот Виттенберг посетил монах Тетцель и стал вести здесь свою скандальную торговлю индульгенциями. Его послал на торговое дело Папа Лев X, заботившийся об одном только – как бы собрать хоть немного денег, а во всем остальном представлявший собою, по-видимому, скорее язычника, чем христианина, если он только вообще был чем-либо.
Прихожане Лютера также покупали индульгенции и затем заявляли ему в исповедальной комнате, что они уже запаслись прощением грехов. Лютер, если он не хотел оказаться человеком лишним на своем посту, лжецом, тунеядцем и трусом даже в той маленькой среде, центр которой он составлял и которая была подвластна ему, должен был выступить против индульгенций и громко заявить, что они – пустяки, прискорбная насмешка. Никакой человек не может получить через них прощения грехов. Таково было начало всей Реформации.
Мы знаем, как она развивалась, начиная с этого первого публичного вызова, брошенного Тетцелю, и до последнего дня в октябре 1517 года, путем увещаний и доводов, распространяясь все шире, поднимаясь все выше, пока не хлынула наконец неудержимой волной и не охватила весь мир. Лютер всем сердцем своим желал потушить эту беду, равно как и разные другие беды. Он все еще был далек от мысли доводить дело до раскола в Церкви, возмущения против Папы, главы христианства. Элегантный Папа-язычник, не обращавший особенного внимания на самого Лютера и его доктрину, решил, однако, положить конец шуму, который тот производил. В продолжение трех лет он испытывал разные мягкие средства и в конце концов признал за лучшее прибегнуть к огню. Он осудил писания беспокойного монаха на сожжение через палача, а самого его повелел привезти связанного в Рим, намереваясь, вероятно, и с ним поступить подобным же образом. Так именно погибли столетием раньше Гус, Иероним102. Огонь – короткий разговор. Бедный Гус! Он пришел на Констанцский Собор, заручившись всевозможными обещаниями относительно своей личной безопасности и приняв всевозможные меры предосторожности. Он был человек серьезный, непричастный мятежному духу. Они же немедленно бросили его в подземную каменную тюрьму, которая имела «три фута в ширину, шесть в вышину и семь в длину». Они сожгли его, чтобы никто в этом мире не мог слышать его правдивого голоса. Они удушили его в дыму и огне. Это было не хорошо сделано!
 
Я со своей стороны вполне оправдываю Лютера, что он на этот раз решительно восстал против Папы. Элегантный язычник, со своим всесожигающим декретом, воспламенил благородный и справедливый гнев в самом отважном сердце, какое только билось в ту пору в человеческой груди. Да, это было самое отважное и вместе с тем самое кроткое, миролюбивое сердце; но теперь оно пылало гневом. Как?! Я обратился к вам со словом истины и умеренности, я имел в виду законным образом, насколько человеческая немощь дозволяет, содействовать распространению истины Божией и спасению душ человеческих, а вы, наместники Бога на земле, отвечаете мне палачом и огнем?! Вы хотите сжечь меня и слово, возвещенное мною, и таким образом ответить на послание, которое исходит от самого Бога и которое я пытался передать вам?! Вы – не наместники Бога! Вы – наместники кого-то другого! Так я думаю! Я беру вашу буллу: она – опергаментившаяся ложь! Я сжигаю ее! Таков мой ответ, а вы вольны затем поступить, как признаете нужным.
Свой исполненный негодования шаг Лютер совершил 10 декабря 1520 года, то есть три года спустя после возникновения конфликта. В этот именно день он сжег «при громадном стечении народа» декрет, возвещавший огонь, «у Эльстерских ворот Виттенберга». Виттенберг смотрел и издавал «клики». Весь мир смотрел. Папе не следовало вызывать этих «кликов»! Это были возгласы, знаменовавшие пробуждение народов. Кроткое, невозмутимое сердце германца долго выносило безропотно выпадавшие на его долю невзгоды; но в конце концов их оказалось больше, чем оно могло вынести. Слишком долго властвовали над ним формализм, языческий папизм, всякого рода ложь и призраки. Вот еще раз нашелся человек, который осмелился сказать всем людям, что мир Божий держится не на призраках, а на реальностях, жизнь – Истина, а не ложь!
В сущности, как мы уже заметили выше, нам следует рассматривать Лютера как пророка, ниспровергающего идолов, человека, возвращающего людей назад, к действительности. Такова вообще роль великих людей и учителей. Магомет говорил, обращаясь к своим соплеменникам: эти ваши идолы – дерево. Вы обмазываете их воском и маслом, и мухи липнут к ним. Они – не боги, говорю я вам, они – черное дерево! Лютер говорил, обращаясь к Папе: то, что вы называете «отпущением грехов», представляет собою лоскут бумаги, сделанной из тряпки и исписанной чернилами, только лоскут, и больше ничего; такой же лоскут представляет и все то, что похоже на ваше «отпущение». Один только Бог может простить грехи. Что такое папство, духовное главенство в Церкви Божией? Разве это один пустой призрак, состоящий лишь из внешнего обличья и пергамента? Нет, это внушающий благоговейный ужас факт. Божья Церковь не призрак, небеса и ад – не призрак. Я опираюсь на них; вы привели меня к этому. Опираясь на них, я, бедный монах, сильнее, чем вы. Я один, у меня нет друзей, но я опираюсь на истину самого Бога. Вы же, со своими тиарами, тройными шляпами, всеми своими сокровищами и арсеналами, небесными и земными громами, опираетесь на ложь дьявола! Вы вовсе не так сильны!