Антология Сатиры и Юмора России XX века. Том 52. Виктор Коклюшкин

Старых, запущенных комнат я повидал на своем профессиональном пути немало. Но эта выделялась: были здесь, конечно, и выцветшие обои, и потрескавшийся паутинный потолок, но главное, повсюду: за стеклами шкафа, на шкафу, на подоконнике, на письменном столе — теснились колбочки, пробирки, банки с химикалиями; справа от двери находилась какая-то конструкция из шестеренок и трубок, а слева… раскладушка, застеленная солдатским одеялом, за которое любому солдату дети бы три наряда вне очереди.
У окна, спиной к нам, стоял человек (его худой, остроплечий силуэт напомнил мне чем-то армейскую мишень — незащищенностью, что ли?), он обреченно рвал рукописи и повторял: «Не нужно! Не нужно! Никому ничего не нужно!»
Согласно инструкции и перечню оказываемых услуг, состояние клиента квалифицировалось как повышенной сложности третьей категории: 1 час — 3 руб. 50 коп., включая прощальное рукопожатие.
Я выждал паузу и завел свое: «Жизнь моя не сложилась…» Он обернулся. «Жизнь моя не сложилась…» — продолжил я и вдруг спохватился, что говорю это не жалобно, а со злой веселостью. С удалью даже.
— Ну и?.. — хозяин перестал рвать бумаги.
— Ну и… — я не нашелся, что сказать дальше, и сказал: — Ну и махнул вот на все рукой и завтра уезжаю! Рано утром… с Ярославского вокзала…
В глазах моего клиента что-то дрогнуло, словно догадка проснулась.
— Юра, — протянул он мне руку.
— Виктор, — охотно ответил я.
Рука у него была теплая, ухватистая и какая-то своя, будто правой рукой сам себе левую пожал. И что-то неловко мне сделалось, стыдно. И я заторопился.
— Ну, до свиданья, до свиданья… Мне еще собираться надо.
На улицу вышел, как вынырнул из темной, давящей глубины. Достал наряд, хотел бросить в урну, но — не с чурками, не с болванками бездушными дело имел, — с людьми. А они ждали…
Я прошел бульваром до Тургеневской площади. Раньше она была маленькая и живая: библиотека, магазины овощной, цветочный, «Часы» — между прочим, все самое нужное человеку! — а теперь поле, застеленное асфальтом, на котором могут расти только воспоминания.
«Не нужно! Не нужно! Никому ничего не нужно!» — вспомнил я недавно слышанные слова.
Свернул в Уланский переулок. Дом № 14… в детстве здесь жила девочка, в которую я был влюблен, и так сильно, что, когда она спрашивала, сделал ли я домашнее задание, я немел и слезы выступали у меня на глазах. За что и прослыл в классе жмотом и нытиком.
Квартира следующего клиента представляла собой… черт знает, что она собой представляла! Не люблю я брошенных квартир, сам всю жизнь почти проживший в коммуналке.
— Где гитара? — первое, что спросил Ненароков В. В.
Был он молод, крепок. В глазах, несмотря на то что мы находились в помещении, отражалось голубое небо. Как потом выяснилось, он думал, что поднимать ему настроение обязательно при дет человек с гитарой и почему-то (что совсем странно) женщина!
Руку он мне пожал, будто примеривался: оторвать ее или нет?
— Валентин. Бурил скважину Дружбы на Колыме. Сейчас в отпуске. В Москве впервые, город красивый, а Ленинград лучше.
Про скважину Дружбы я слышал. По замыслу она должна была пронзить земной шар и выйти на поверхность в районе Латинской Америки.
Как и всякий таежный человек, Валентин ожидал в Москве карнавального праздника, а столкнулся с буднями. Ключ от своей квартиры ему дал геолог Вовка Косых, который так много и взахлеб рассказывал о Москве, что там, на скважине, казалось: приедешь в Москву — и счастье тебе обеспечено!
Согласно перечню оказываемых услуг, данный случай квалифицировался как повышенной сложности, способный привести к правонарушению. И тут надо было держать ухо востро.
Прошли в комнату. Немытые окна, голая лампочка, тоскливо свисающая с потолка… Больно кольнуло — листочек с детским рисунком на выцветших обоях.
— Белого или красного? — щедро предложил буровик, указывая на стол, где бутылки стояли тесно, как елки в тайге.
— Не пью, — сказал я. — Врачи…
Это был испытанный прием (пункт 2, параграф 3) — жаловаться на свое здоровье, хвататься за сердце, мотать головой, цыкать зубом. Прием верный, но опасный — однажды из Ащеулова переулка (семья Анисимовых) меня прямиком отправили в институт Склифософского, и как я там ни доказывал… Хорошо хоть бюллетень оплатили.
 
— Слушай ты этих врачей больше, — не уступал буровик, — они тебя живо в грунт загонят!
— В детстве я упал с лестницы…
— Это дело поправимое, — он уже наливал.
— И с тех пор ничего не вижу, не слышу…
— На… бери на ощупь! — протянул Валентин стакан.
Я сделал глоток, поперхнулся. Слезы выступили на глазах.
— Эх, ладно! — Валентин отставил и свой тоже. — Как же ты тогда настроение людям поднимаешь?
— Извините… я, м-м… сегодня не в форме. Последний рабочий день… Уезжаю завтра далеко… на восток.
— А как же я? — в голубых глазах появилась растерянность. — Я думал, придет… кто, повеселимся… денег навалом!
— Ну… сходите в Третьяковскую галерею, на ВДНХ, в ГУМ…
Он проводил меня до лифта, и, когда, уже захлопнув дверь, я увидел его грустное лицо сквозь металлическую сетку, мне вдруг померещилось, что оставляю его чуть ли не в тюрьме.
Оставался последний адрес: Даев переулок… Вожжеев Петр Михайлович…
Через пять минут мне предстояло познако миться с этим человеком, но, прежде чем рассказать о нем, я должен перевести дыхание. Жизнь, может быть, и сталкивает нас иногда с такими людьми, однако не всегда мы способны их разглядеть и оценить по достоинству. Потому что в обычной жизни не всегда они могут проявиться и предстать перед нами во всем блеске и великолепии своей одаренности.
Петр Михайлович Вожжеев родился в 1945 году, 9 мая, в городе Усть-Иртыше. В детском доме № 3078.
Рос он парнем смышленым. В два года получил третий разряд токаря-карусельщика, в семь окончил станкостроительный техникум. Затем Петра призвали в армию и отправили в школу сержантов, которую он и окончил раньше срока, в чине капитана военно-воздушных сил. Был военным советником в Корее: учил корейских товарищей ничему не удивляться. Испытывал новые типы самолетов на звукоизоляцию.
Прославлять бы ему и дальше свой род войск, не начнись в те годы штурм космоса. Это он не полетел перед Гагариным (так было надо). Это он первым не вышел в открытый космос! (Приказы не обсуждаются!) Это он!.. Но всего не перечислишь. Не место да еще не время…
Двадцать пять лет безупречной службы, из них многие годы год за два, а то и за четыре. Итого, на пенсию вышел Петр Михайлович в расцвете лет. А куда девать ум? Энергию? Силу? Интуицию? Жизненный опыт и обширнейшие, глубокие знания?
Стал Петр Михайлович телеграммы разносить. Но не для того, чтобы доставить бланк с текстом (это само собой!), а чтобы первым узнавать, у кого на участке почтового отделения К-92 случилось несчастье. Узнавал и — первым спешил на помощь. Летал в другие города на похороны, срочно высылал кому-нибудь деньги, дежурил ночами в больнице… К любой работе относился с душой, но со временем на него начали жаловаться: мало выслал денег, долго ходил в магазин, на похоронах С. С. Перепитьева в Таганроге сказал лишнее — обидел родственницу, как ей показалось, намеком. Жалобы поступали в различные инстанции, включая органы народного контроля. '
В Даевом переулке Петр Михайлович дежурил у постели водителя такси Синицына А. Г. — прогрессирующая неврастения с повышенной реакцией на слово «надо».
Вышел он открывать в фартуке, с мокрыми руками. Из кухни вкусно пахло борщом. По взгляду я понял, что не понравился Вожжееву — не было во мне солидности и строгости, столь дорогих сердцу командира в отставке.
Синицын лежал на двуспальной постели и икал. Он был испуган своей болезнью и глядел судаком.
— Здравствуйте, — сказал я. — Что, вспоминает кто-то?
— Кто-то… и-ик! Они вспомнят! Это я сам себя вспоминаю, каким был в юности…