Севастополь. Сборник литературно-художественных произведений о героической обороне и освобождении го

Новости, принесенные Горловым, произвели на подпольщиков такое огромное впечатление, что они забыли, где находятся. Восторженный Георгий Гузов подбежал к двери и громко закричал в волчок:
— Товарищи! Наши в Крыму! Красная Армия заняла Симферополь, Бахчисарай, подходит к Севастополю!
— Правда, Саша? — раздался звонкий голос Нелли.
— Правда, дорогие девочки, правда. Поздравляю вас и крепко обнимаю! — радостно ответил Ревякин.
В ответ Люба Мисюта громко запела:
 
 
Ведь от тайги до британских морей
 
Красная Армия всех сильней.
 
 
Из всех камер арестованные дружно поддержали:
 
 
Так пусть же Красная
 
Сжимает властно
 
Свой штык мозолистой рукой.
 
И все должны мы неудержимо
 
Идти в последний смертный бой.
 
 
Часовой из татарского карательного отряда подошел к окну камеры, где сидели подпольщики, и не то с сочувствием, не то с издевкой закричал:
— Пой, пой! Все равно сегодня ночь все на луна будешь! — И тут же, растерявшись перед мыслями о неизбежной расплате, предатель добавил заискивающе: — Моя тебе очень жалко, пой!
— Вот почему нас посадили вместе и не вызывают на допрос, — проговорил Терещенко. — Сегодня ночью всех на луну.
— Конечно, они теперь постараются с нами расправиться как можно скорее, — проговорил Горлов.
Водворилось тяжелое молчание.
Из тридцати трех патриотов, вывезенных на расстрел, в числе которых были Ревякин, Терещенко, Пиванов, Мякота, Гузов, Горлов, Женя Захарова, Люба Мисюта, Нелли и другие подпольщики, спаслись лишь Балашов и еще двое (не члены подпольной организации). Все остальные были зверски убиты гестаповцами.
* * *
Прошли годы с тех пор, как победно закончилась историческая битва за Севастополь. На месте былых сражений развернулась великая стройка. Из руин поднимается новый, еще величественнее и краше город русской славы, и в этом величавом труде строителей воодушевляют бессмертные примеры героев, отдавших свои жизни в борьбе за свободу и счастье советских людей.
  
А. Сурков
 
 
 
Малахова кургана вал.
 
Знакомый путь до Балаклавы…
 
Ты дважды пал и дважды встал
 
Бессмертным памятником славы.
 
 
 
На ост отхлынули бои.
 
В пустынных бухтах космы тины.
 
Чернеют копотью твои
 
Непобежденные руины.
 
 
 
И кажется — куда ни глянь —
 
Одна огромная могила.
 
И кажется — чужая длань
 
Тебя навеки раздавила.
 
 
 
Пусть сбудется, что суждено.
 
Судьба героев неизменна.
 
Непобежденному дано
 
Стряхнуть могильный холод тлена.
 
 
 
Ты пал, оружья не сложив.
 
Сражался, не ломая строя.
 
И в каждом русском сердце жив
 
Твой образ — города-героя.
 
 
 
О боевой твоей судьбе
 
В просторах русских песня льется.
 
В кубанских плавнях по тебе
 
Тоскует сердце краснофлотца.
 
 
 
Свершая тяжкий ратный труд
 
На кораблях, в степях Донбасса,
 
Твои орлята, в битвах, ждут
 
Вождем назначенного часа.
 
 
 
И он настанет — этот час
 
Расплаты грозной и кровавой.
 
И ты воскреснешь третий раз,
 
Увенчанный бессмертной славой.
 
 
* * *
 
 
"Вахт ам Райн" внизу гнусит гармошка.
 
Темень. Тень немецкого штыка.
 
В полночь старый черноморец Кошка
 
Будит краснофлотца Шевчука.
 
 
 
И идут они от Инкермана
 
Сквозь потемки мертвой тишины
 
До высот Малахова кургана,
 
Мимо Корабельной стороны.
 
 
 
Часовым глаза слепят туманы.
 
Что там промелькнуло впереди?
 
То ли тени, то ли партизаны —
 
В темноте попробуй разгляди.
 
 
 
Шорох. Всплеск. И тело неживое
 
Приняла свинцовая вода.
 
Вдоль причала в ночь уходят двое,
 
Не оставив на камнях следа.
 
 
 
На скалу карабкаются ловко,
 
Раздирают заросль камыша.
 
Гулкая старинная кремневка
 
Вторит автомату ППШа…
 
 
 
Смерть сердца морозом оковала.
 
В темном склепе не видать ни зги.
 
Слушают четыре адмирала
 
Легкие матросские шаги.
 
 
 
И сказал Нахимов Пал Степаныч,
 
Славный севастопольский орел:
 
Это Кошка, адмиралы, на ночь,
 
На охоту правнука повел.
 
 
 
Ужас на пришельцев навевая,
 
Воздухом бессмертия дыша,
 
Ходит по развалинам живая,
 
Гневная матросская душа.
 
 
 
Чует сердце — скоро дрогнут скалы
 
От стального крика батарей.
 
Мы еще услышим, адмиралы,
 
В бухтах грохот русских якорей…
 
 
 
Звездный мир над бухтами огромен,
 
Штык качнулся и упал во тьму.
 
Лазарев, Корнилов и Истомин
 
Отвечают другу: — Быть тому!
 
 
  
Аркадий Первенцев
  
Третий удар (отрывок из киносценария)
 
Ночь. Аппаратная Василевского. Маршал читает ленту, диктует телеграфистке.
Василевский. Передавайте Сегодня, восьмого апреля, в восемь ноль-ноль приступаем к выполнению вашего приказа об освобождении Крыма.
Сталин смотрит на стенные, затем на карманные часы. В руке Сталина часы. На них ровно пять. Часы тикают.
Высоко плывут облака в предрассветном небе. Встает солнце над Турецким валом. Дремлют немцы на постах. Светлеет небо над Сивашом. На командном пункте 51-й армии ждут. Взад и вперед ходит генерал Крейзер. Крейзер смотрит на часы. Недвижимы тяжелые облака.
На наблюдательном пункте 2-й гвардейской армии генерал Захаров нетерпеливо смотрит на часы.
Выше солнце над Турецким валом. Ходит немец-часовой.
Из-за горизонта, освещенного восходящим солнцем, беззвучно выезжают и идут на аппарат гвардейские минометы.
Генерал Захаров смотрит на часы.
Снимается маскировка с орудий.
Смотрят на часы Василевский и Толбухин.
Медленно поднимаются дула орудий.
На часах в кабинете Сталина ровно восемь.