Холодное блюдо
Я не знал, что делать и зачем вообще пришел помимо того, чтобы просто проверить, что он жив. В больницах постоянно врут; это их работа – скрывать решения всевышнего полуправдой. Лучше уж убедиться самому. Я уже шел к двери, когда раздался голос:
– Спасибо, что зашел.
Я вернулся к кровати.
– Я оставил тебе конфет на тумбочке.
– Мило.
– Как ты себя чувствуешь? – вздохнул я.
– Под наркотой.
– Везет, мне дали только тайленол.
Генри чуть повернул голову, рассматривая мою одежду.
– Куда ты собрался?
– Искать Джорджа Эспера.
– Хочешь убить его первым?
– Кажется, действие наркоты спадает, – смотрел я на него.
– Вообще-то, я как раз хотел попросить еще.
– Удачи, – похлопал я его по руке и снова направился к двери. – Отдыхай.
– Уолт? – Я остановился. – Спасибо.
Когда я вышел в коридор, тот все еще пустовал, поэтому я быстро завернул за угол. К моему крайнему удивлению, на посту сидела медсестра. Она смотрела на меня, поэтому я сразу же направился к ней, скрестил руки на груди, облокотился на перегородку высотой мне по грудь и спрятал ладони, чтобы она их не видела. Но ухо никак нельзя было скрыть.
– Привет. Я заходил к пациенту, Генри Стоящему Медведю. Он в 62-й палате. – У медсестры были песочного цвета волосы, фарфорово-голубые глаза, и выглядела она лет на четырнадцать.
– И?
– Он жаловался на боли, вы не могли бы ввести ему лекарства?
– Конечно, – она рассеянно взяла телефон, а потом посмотрела на меня внимательнее. – Разве вы не в 61-й палате, дядя Уолтер?
– Нет, – оглянулся я так, словно это было очевидно, и начал всматриваться в ее лицо. – Мы знакомы?
– Я Джанин Рейнольдс, внучка Руби.
Теперь ее глаза показались мне знакомыми, поэтому я улыбнулся.
– Как у тебя дела, Джанин?
Она не улыбнулась в ответ.
– Почему вы вышли из 61-й палаты?
Я ненадолго задумался.
– Срочное дело.
Вот козявка, наверняка она позвонила бабушке и все рассказала, а особенно то, что я ее не узнал. Может, мне все же дали не только тайленол – по крайне мере, так я сказал Руби. Я сел за стол и наблюдал, как Люциан проковылял на искусственной ноге в мой кабинет и сел напротив. Он изучал меня с неуместным напором.
– Что?
– Готов поспорить, ухо тебе отрежут.
– Если от тебя все подряд отрезают… – вздохнул я.
– У них это получается лучше всего.
– Мне это ухо очень нравится.
– Ага, – почесал он свою культю, – а мне охренеть как нравилась моя нога.
Я помолчал.
– Никто не знает, куда мог поехать Джордж?
Люциан откинулся на стуле и положил руки на бедра, расставив пальцы.
– Мы составили его портрет, но от этих патрульных толку как от быка молока.
– Как ему вообще удалось уехать до приезда Вик и Ферга?
– Видимо, он уехал на своем дерьмовом джипе сразу после того, как ты ушел, – пожал Люциан плечами. Он склонил голову набок и представлял собой идеальную картину недовольства. – Поганец.
Затем он поднял взгляд.
– Хватит теребить ухо. – Я попался. – Это еще хуже, чем обморожение.
– А где все? – сменил я тему.
– Терк все еще у Эсперов. Видимо, хочет заслужить твою милость. Ферг повез ему поесть, но это было уже час назад, – проворчал Люциан. – И Ферг нашел твою шляпу.
– Я как раз гадал, где она.
– Да, она тебе пригодится, чтобы прятать отрезанное ухо.
Я снова вздохнул.
– А Вик?
– У разведки, – он сказал это с тем же пренебрежением в голосе, с каким говорил о патрульных, а потом повернулся к окну, чтобы посмотреть на небо. – Из чего подстрелили этого засранца?
Я пошарил в своей куртке и бросил револьвер на стол с приятным стуком. Пусть Люциан знает, что я тоже могу быть крутым. Такими темпами мы скоро начнем распивать бурбон и вызовем Руби – вот тогда и начнется самое веселье. Люциан посмотрел на оружие.
– Ничего так, – поднял он глаза. – Все плохо?
– Не настолько, чтобы он не мог перелезть на водительское сиденье и бросить нас.
Я облокотился о стол и рассказал Люциану про Васк девятого размера и о разговоре с Джорджем до того, как я пошел за Генри. Люциан не отвечал и не комментировал до конца рассказа, просто сидел и смотрел. Я как раз вспоминал, каким хорошим Люциан был легавым, когда он наконец-то заговорил.
– Ну, ему понадобится помощь. – Он прокашлялся. – Похоже, ты только сбежал оттуда, где должен был начать искать.
– Думаешь, он такой тупой, чтобы заявиться в больницу?
– Он такой тупой, чтобы рыбачить в бурю; такой тупой, чтобы подстрелить вас с Плывущей Сельдью; такой тупой, чтобы сбежать. – Люциан замолчал и покачал головой, как бы показывая, насколько был разочарован в моей оценке. – Я бы сказал, что масштабы его тупости нам не суждено оценить, хотя ты к этому уже приближаешься.
Мне хватило таких тирад еще за то время, пока я был его заместителем, хоть я и не принимал их близко к сердцу.
– Хорошо, он может быть в больнице, но врачи обязаны сообщать об огнестрельных ранениях.
– Тебе даже на звонок не ответили, как думаешь, когда они тебе что-то сообщат?
В его словах был смысл.
– Не хочешь прокатиться?
– Уже давно запряг коней.
Я словно говорил с Луисом Ламуром.
Руби остановила меня по пути к выходу из офиса.
– А тебе не кажется, что лучше переодеться?
Я осмотрел пятна и помятости, дополняющие мой образ.
– Пусть горожане знают, что мы не сидим на месте.
– У тебя на спине засохшая кровь.
Я вылетел за дверь до того, как она скажет что-то еще, а Люциан хромал за мной. Я помог бывшему шерифу сесть в машину. Он достал трубку и маленький, расшитый бисером кожаный мешочек с табаком и начал наполнять чашку из вишневого дерева. На мешочке был узор, и я узнал в нем то самое «Мертвое тело» с винтовки шайеннов. Я сообщил об этом Люциану. Он заново изучил мешочек, когда дым окутал его лицо, и выглянул в окно, которое только что приоткрыл.
– Ну что ж, я буду проклят.
Возвращаться в больницу было рискованно, но этим шансом необходимо было воспользоваться. Люциан терпеливо ждал, пока Айзек Блумфилд осматривал мои руки и ухо, пока я расспрашивал его о потенциальных огнестрельных ранениях. Он сказал, что никто подозрительный не приходил, но при появлении таковых он сразу же мне сообщит. Я спросил о Генри, но Айзек лишь хмыкнул и ответил, что медсестры хорошо о нем заботятся. Я побоялся за девственность Джанин Рейнольдс. К неудовольствию Люциана, он, я и мое целое ухо сразу же ушли. Мы направились к аптеке в центре города, и меня заверили, что никто не покупал пластырей и бинтов со вчерашнего дня. На высоких равнинах спрос не большой. Я завел пикап и повернулся к Люциану.
– К ветеринарам?
– Таксидермистам.
Не знаю почему, но звучало логично.
– Куда именно?
Он снова вытащил трубку и оценил проблему: уж кого в Вайоминге предостаточно, так это таксидермистов.
– Как насчет той лавки Пэта Хэмптона на Свэйбек-роуд?
Я резко развернул Пулю и направился на юг; несколько машин замедлили ход, и водители бросали на меня раздраженные взгляды. Люциан поднял средний палец, и я хлопнул его по руке, а он засмеялся и велел мне включить мигалки и сирену, чтобы поставить их на место. Я подумал, что ему просто хотелось снова на них посмотреть, поэтому послушался. Я поехал по шоссе на юг и, поскольку на дороге не было снега, разогнал машину где-то до ста тридцати пяти. Люциан ничего не сказал, просто смотрел вперед, но я все равно догадывался, что услышу его мнение. Так и было, но не совсем по этому вопросу.
– Что ты там сделал…
– Да?
– Ты хренов герой. – Я кивнул и тоже смотрел в окно. Мне не хотелось рассказывать про шайеннов.
Лавка Пэта Хэмптона представляла собой странную смесь таксидермии и обработки дичи. Говорили, Пэт может помочь независимо от того, что нужно сделать с животным. Когда мы подъехали к обветшалому комплексу полуразрушенных зданий, я просто обалдел. У одного из дальних зданий стояла черная «Мазда Навахо» с надписью «Крутой перец», покрытая грязью и с мятым боком.