Очерки Фонтанки. Из истории петербургской культуры

А ведь в 1819 между ними чуть не произошла дуэль. Как-то раз пьяный крепостной дядька Пушкина ворвался в прихожую Корфов для выяснения отношений с их лакеем. Модест Андреевич вышел на шум, побил пушкинского слугу и выставил его вон. Тот пожаловался молодому барину, и Александр Сергеевич вызвал Корфа. Корф не принял вызова: «Я не принимаю ваш вызов, – написал он Пушкину по-французски, – по столь ничтожному поводу не потому, что Вы Пушкин, но потому, что я не Кюхельбекер», намекая на недавно состоявшуюся из-за пустяка дуэль двух лицейских приятелей. И Пушкин не стал настаивать.
Но к Пушкину-поэту внимание Корфа было приковано еще и тогда. В его бумагах хранилась тетрадь со списком политических стихов Пушкина, текстуально наиболее близких спискам Вяземского и Погодина: оды «Вольность», «Ноэль», «Деревня»; рядом – выписки и рассуждения политического и философского характера о проблемах революции, власти монарха и народа.
А вот в двухтомнике «Пушкин в воспоминаниях современников» воспоминаний М. А. Корфа нет. Однако отдельными его высказываниями пушкинисты оперируют, и эти воспоминания существуют.
Мы нашли и рукописные записки Корфа, и опубликованные его воспоминания. И хотя в них не было ничего нового, осадок от их чтения остался неприятный. Они были изданы в 1852 и 1854 годах с примечаниями Вяземского, который опротестовывал многое из сказанного. Позднее их комментировал академик Я. К. Грот. В 1899 году их резко-отрицательно оценил академик Л. Майков. А ведь Корф был умным человеком. Его деятельность на посту директора Публичной библиотеки вывела библиотеку на мировой уровень. Но тогда возникает вопрос: неужели не понимал он, что, позволяя себе выпады против Пушкина, компрометирует себя в веках? Скорее всего, понимал…
Модест Андреевич Корф
В характеристике лицеистов первого выпуска, данной Корфом в 1839 году, он, в частности, пишет: «А. С. Пушкин. Это историческое лицо довольно означить просто в моем списке. Биографии его гражданская и литературная везде напечатаны (сколько они были доступны печати). Пушкин прославил наш выпуск, и если из 29-ти человек один достиг бессмертия, то это, конечно, уже очень, очень много». Последняя фраза дословно воспроизведена и в воспоминаниях 1854 года, где неоднократно говорится и о гениальности поэта, и о бессмертии его имени, и о том, какой труд стоит за певучей легкостью и точностью его стихов, под которыми может он, по выражению Корфа, поставить «свое славное имя». Но в бытовом плане Корф видел лишь внешнюю сторону жизни однокашника, и ее-то он совершенно не приемлет. Впрочем, Пушкин и сам говорил (не о себе ли?):
 
 
Пока не требует поэта
 
К священной жертве Аполлон,
 
В заботах суетного света
 
Он малодушно погружен;
 
 
 
Молчит его святая лира;
 
Душа вкушает хладный сон,
 
И меж детей ничтожных мира,
 
Быть может, всех ничтожней он.
 
 
 
Но лишь божественный глагол
 
До слуха чуткого коснется,
 
Душа поэта встрепенется,
 
Как пробудившийся орел…
 
 
«Поэт», 1827.
 
В доме Клокачева, где Пушкин с Корфом были соседями, Пушкин жил совсем не в той обстановке, в которую поместил своего Онегина. Корф пишет: «Дом их представлял всегда какой-то хаос: в одной комнате богатая старинная мебель, в другой – пустые стены или соломенный стул; многочисленная, но оборванная и пьяная дворня с баснословной неопрятностью; ветхие рыдваны с тощими клячами; пышные дамские наряды и вечный недостаток во всем, начиная от денег до последнего стакана…».
 
Василий Эртель, двоюродный брат Е. А. Баратынского, вспоминал: «Мы взошли на лестницу, слуга отворил двери, и мы вступили в комнату Пушкина. У двери стояла кровать, на которой лежал молодой человек в полосатом бухарском халате, с ермолкою на голове. Возле постели на столе лежали бумаги и книги. В комнате соединялись признаки жилища молодого и светского человека с поэтическим беспорядком ученого. При входе нашем Пушкин продолжал писать несколько минут, потом, обратясь к нам, как будто уже знал, кто пришел, подал обе руки моим товарищам со словами: “Здравствуйте, братцы!”».
Эртеля привели к Пушкину Баратынский и Дельвиг.
Какое разное видение одного и того же! Один видит хаос, пышные дамские наряды и вечный недостаток во всем, другой – поэтический беспорядок ученого.
Онегин же живет так:
 
 
Изображу ль в картине верной
 
Уединенный кабинет,
 
Где мод воспитанник примерный
 
Одет, раздет и вновь одет?
 
<…>
 
Янтарь на трубках Цареграда,
 
Фарфор и бронза на столе,
 
И, чувств изнеженных отрада,
 
Духи в граненом хрустале;
 
Гребенки, пилочки стальные,
 
Прямые ножницы, кривые,
 
И щетки тридцати родов
 
И для ногтей, и для зубов.
 
 
«Евгений Онегин», гл. 1, стр. XXIII–XXIV.
 
И хотя у Н. В. Гоголя о Коломне сказано: «Здесь все тишина и отставка…», однако, для Пушкина Коломна – это и арзамасец Плещеев (у Кашина моста), а у него (с осени 1818) – Жуковский, а посетитель у него – Оленин. Это и сам Оленин на границе с Коломной, и Пушкин у него в доме, и встреча с А. П. Керн. Обо всем этом мы уже рассказывали.
Коломна – это и Никита Всеволожский («…счастливый царь кулис, / Театра злой бытописатель, / Младых трагических актрис / Непостоянный обожатель), и сам Большой театр, и «чердак Шаховского»…
Говоря о «Зеленой лампе», мы приводили рассказ Петра Каратыгина о первой его встрече с Пушкиным, сидевшим на подоконнике в доме Никиты Всеволожского обритым после серьезной болезни. Молодой и, казалось бы, сильный организм не вынес той буйной жизни, в которую бросился он без оглядки по окончании Лицея.
Вот письмо директора Лицея Е. А. Энгельгардта однокашнику Пушкина А. М. Горчакову: «Я… спешу… сказать Вам, что эпитет драгоценные (precieuses), данный новым стихотворениям Пушкина, должен быть принят в лучшем его значении; это слово употребил Тургенев, говоря о последних произведениях Пушкина… Я, кажется, говорил Вам, что он перенес довольно серьезную болезнь и что ему лучше» [131]. Письмо датировано 18 января 1818 г. «Болезнь остановила на время образ жизни, избранный мною. Я занемог гнилою горячкой… семья моя была в отчаянии; но через шесть недель я выздоровел. Сия болезнь оставила во мне впечатление приятное, друзья навещали меня довольно часто: их разговоры сокращали скучные вечера. Чувство выздоровления – одно из самых сладостных» [132].
По выздоровлении Пушкин написал стихотворение с таким же названием: «Выздоровление». Поводом к написанию его явилось посещение поэта Елизаветой Шот-Шедель в гусарском наряде, одолженном ею у своего брата.
 
 
Тебя ль я видел, милый друг?
 
Или неверное то было сновиденье,
 
Мечтанье смутное, и пламенный недуг
 
Обманом волновал мое воображенье?
 
В минуты мрачные болезни роковой
 
Ты ль, дева нежная, стояла надо мной
 
В одежде воина, с неловкостью приятной?
 
<…>
 
Бессмертные! с каким волненьем
 
Желанья, жизни огнь по сердцу пробежал!
 
Я закипел, затрепетал…