Очерки Фонтанки. Из истории петербургской культуры
…Где б ни был я: в огне ли смертной битвы,При мирных ли брегах родимого ручья,Святому братству верен я.И пусть (услышит ли судьба мои молитвы?)Пусть будут счастливы все, все твои друзья!Удивительна судьба Кюхельбекера, созданного, по меткому выражению Баратынского, «для любви к славе и для несчастия».
Вот такие замечательные учителя преподавали М. И. Глинке основные предметы. А что с музыкой? В своих «Записках» он пишет, что в мезонине того же дома, куда поместил его отец, нашлось место и для фортепиано. По установившимся правилам, родителям воспитанников разрешалось брать учителей «игры на фортепьянах». «По приезде в Петербург, – писал Глинка в своих «Записках», – я учился играть на фортепиано у знаменитого Фильда и, к сожалению, взял у него только три урока, ибо он уехал в Москву».
Другие два учителя не удовлетворили Глинку, и он пишет, что «взял в учителя Карла Мейера, который со временем сделался моим приятелем; он более других содействовал развитию моего музыкального таланта… На скрипке шло не так удачно. Хотя учитель мой, первый концертист Бём, играл верно и отчетливо, однако не имел дара передавать другим своих знаний… Несмотря на то что я мало успевал, я уже мог играть в оркестре дяди. В 1819, 1820 и 1821 годах во время вакаций я посещал родителей. Оркестр дяди усовершенствовался и увеличился несколькими мальчиками, которых отец отдал учиться, чтобы иметь собственную музыку» [с. 15].
Здесь самое время оглянуться в раннее детство Михаила Ивановича Глинки. Село Новоспасское было для него родовым имением. Здесь он родился, здесь прошло его детство, сюда приезжал он после долгих путешествий.
О появлении на свет в семье капитана в отставке Ивана Николаевича Глинки сына Михаила 20 мая 1804 года оповестил колокол. И колокольный звон привлекал Глинку с раннего детства. Вот еще выдержка из его «Записок»: «Музыкальная способность выражалась в это время [речь идет о возрасте до шести лет] страстию к колокольному звону (трезвону); я жадно вслушивался в эти резкие звуки и умел на двух медных тазах ловко подражать звонарям. В случае болезни приносили малые колокола в комнаты для моей забавы». К 8 годам он «с прежнею жадностию вслушивался в колокольный звон, отличал перезвон каждой церкви и усердно подражал ему на медных тазах», но расценивает он это почему-то, как еще недостаточно развитое музыкальное чувство, остававшееся «в неразвитом и грубом состоянии».
Новоспасское – одно из живописных мест среднерусской равнины, окруженное в годы рождения Глинки лесами. Шум леса, пение птиц и колокольный звон – вот что составляло звуковой фон его детства. Ведь звуки – это одна из врожденных форм контакта человека с внешним миром. Таких форм много, и у разных людей они находятся в разных соотношениях. А маленький Глинка к звукам был особенно чуток. По рассказу матери, после первого крика новорожденного под самым окном ее спальни, в густом дереве, раздался звонкий голос соловья. Впоследствии, когда его отец бывал недоволен тем, что Михаил оставил службу и занимается музыкой, он часто говаривал: «Недаром соловей запел у окна при его рождении, вот и вышел скоморох». А было еще и пение няни, и оркестр дяди…
В восьми верстах от Новоспасского находилось село Шмаково, принадлежавшее старшему брату и опекуну его матери, Афанасию Андреевичу Глинке (родители Глинки были родственниками и еще до супружества носили одну фамилию). У Афанасия Андреевича был замечательный крепостной оркестр, который приглашался всегда, когда в доме собиралось много гостей. «Музыканты оставались несколько дней, – вспоминал Глинка, – и когда танцы за отъездом гостей прекращались, играли, бывало, разные пьесы… Когда играли для танцев… я брал в руки скрипку или маленькую флейту (piccolo) и подделывался под оркестр… Во время ужина обыкновенно играли русские песни… – эти грустно-нежные, но вполне доступные для меня звуки мне чрезвычайно нравились и, может быть, эти песни, слышанные мною в ребячестве, были первою причиною того, что впоследствии я стал разрабатывать народную русскую музыку» [с. 10].
Усадебный дом в селе Новоспасском
Когда Афанасий Андреевич приехал в Петербург и поселился на Знаменской в доме Энгельгардта, то Глинка из пансиона переехал жить к нему. В пансионе же он в последний год почти и не бывал. Да и сам Благородный пансион, ставший к тому времени Благородным пансионом при Петербургском университете в связи с преобразованием Главного педагогического института в университет, переехал с Фонтанки в Роты Семеновского полка.
В первые годы обучения Глинка получал на экзаменах похвальные листы и другие награды. Из пансиона он был выпущен вторым, однако сам он в «Записках» признает, что получилось это «отчасти за прежние заслуги, отчасти от ловких моих уверток», в последние годы ученичества его все больше и больше захватывала музыка.
Интересные воспоминания о музыкальных занятиях Глинки приводит его соученик по Благородному пансиону Николай Александрович Мельгунов: «В пансионе он постоянно занимался музыкой, на скрипке у Бёма, на фортепиано у Майера… В это время, когда два знаменитых артиста посвящали его во все таинства исполнения, он… в длинные зимние ночи, в летние петербургские сумерки, так памятные каждому, кто хотя раз наслаждался их вдохновительной, полярной поэзией, и тогда, после сухих репетиций… он предавался полету свободной импровизации, отдыхая за нею от головоломных занятий, от забот ученических. В этих звуках, дрожащих восторгом, высказывал он и свои детские мечты, и свою томную грусть, и свои живые радости. Если бы кто видел его, сидящего в летнюю лунную ночь у окна с географией Арсеньева или с любимым Кювье в руках, если б видел, как он сводит глаза с книги на месяц, с месяца на книгу, тот верно бы сказал: „Это прилежный, рачительный ученик, но науки – не его назначение, он рожден быть художником“» [168].
Глинка очень высоко ценил своего учителя музыки Карла Мейера, но никогда не забывал впечатления, оставшегося у него от игры Фильда. «Хотя я слышал его много раз, – писал он в своих «Записках», – но до сих пор помню его сильную, мягкую и отчетливую игру. Казалось, что не он ударял по клавишам, а сами пальцы падали на них, подобно крупным каплям дождя, и рассыпались жемчугом по бархату…».
Что же касается самого Карла Мейера, то это – пианист, композитор и педагог. В начале 1800-х годов он переселился в Россию, где учился у Фильда. В 1819–1845 годах его отец – капельмейстер оркестра графа Шереметева. В 1844 году он вместе с издателем журнала «Нувеллист» М. И. Бернардом добился разрешения учредить в Петербурге Консерваторию. Но эта идея потерпела крах – время ее еще не пришло, да и нужна была личность, равная А. Г. Рубинштейну.
Карл Мейер
Карл Мейер много концертировал в Петербурге, часто играя и свои произведения. Вот что писал о его выступлении В. Ф. Одоевский: «…Мы слышали новый концерт нашего отличного фортепианиста г. Карла Мейера; это произведение поразило нас своим счастливым мотивом; об отделке и говорить нечего: блистательные, полувоздушные пассажи, искусное употребление оркестра – ко всему этому давно уже приучил нас г. Мейер» [169]. Или еще: «Карл Мейер, как человек с талантом прочным, остепенившимся, не увлекается мимолетными требованиями музыкальной моды; он уверен, с чем нельзя не согласиться, что и в музыке, как она есть, еще много неисчерпанных источников, еще много тайн непостигнутых, много действительных трудностей, преодолимых не одними пальцами, но и глубоким чувством» [170].
