Очерки Фонтанки. Из истории петербургской культуры

Разносторонние интересы Оленина побуждали его включать в собрание библиотеки разного рода редкости непрофильного характера, и в 1815 году К. Н. Батюшков преподнес библиотеке два мамонтовых клыка, найденных в Тверской губернии. Такое включение в собрание библиотек естественнонаучных и этнографических памятников, считает В. М. Файбисович, автор монографии об А. Н. Оленине, было данью традициям XVIII в., когда библиотеки соединялись с кабинетами редкостей.
Еще в Страсбурге и Дрездене, где он учился на артиллерийского офицера, Оленин пристрастился к пластическим искусствам. Он был неплохой рисовальщик и гравер, а заведуя с 1797 года Монетным двором, познакомился и с медальерным искусством. Когда в 1817 году он стал президентом Академии художеств, известие это было воспринято в обществе с большой радостью. К. Н. Батюшков писал Оленину из деревни, что «вместе со всеми умными, просвещенными и здоровыми рассудком людьми» [т. 2, с. 444] радуется назначению его президентом Академии художеств. Сам император покровительствовал ему и называл тысячеискусником – «Tausendkunstler».
В доме Олениных на Фонтанке и в пригородной усадьбе Приютино встречались дипломаты и ученые, писатели и художники. «Нигде нельзя было встретить столько свободы, удовольствия и пристойности вместе, – писал Ф. Ф. Вигель, – ни в одном семействе – такого доброго согласия, такой взаимной нежности, ни в каких хозяевах – столько образованной приветливости» [15].
Батюшков как-то сразу стал у Олениных «своим». «Любезный мой Константин, хотя не порфирородный, но пиитоприродный», – писал ему Оленин [16]. В конце февраля 1807 года Батюшков внезапно и неожиданно для всех оставил Петербург, удобную квартиру у М. Н. Муравьёва и выехал в Прусский поход в качестве сотенного начальника Петербургского милиционного батальона. Слово «милиция» означало тогда «войско, формируемое из граждан только на время войны», то есть народное ополчение.
16 ноября 1806 года Александр I подписал манифест о войне с Францией. Русские войска под командованием Беннигсена, вступив в Пруссию, нашли ее почти безоружной и чуть не всю завоеванную Наполеоном. Русская армия оказалась в изоляции, одна против гораздо более сильных войск французов. А к этому времени Россия еще не вполне выпуталась из Персидской кампании.
Вот тогда-то, 30 ноября 1806 года, и вышел манифест императора о создании народного ополчения. Патриотический подъем в стране был небывалым. Молодые дворяне охотно шли в ряды ополченцев. В адрес милиционных округов поступало большое количество пожертвований: деньги, драгоценности, недвижимое имущество… Прелюдия к «грозе двенадцатого года», когда, как писал В. А. Жуковский,
 
 
…явилось все величие народа,
 
Спасающего трон, и святость алтарей,
 
И древний град отцов, и колыбель детей [17].
 
 
Общий этот поток подхватил, видимо, и Батюшкова. 17 февраля 1807 года он пишет отцу: «…Падаю к ногам твоим, дражайший родитель, и прошу прощения за то, что учинил дело честное без твоего позволения и благословения, которое теперь от меня требует и Небо, и земля…» [т. 2, с. 66].
 
 
Ужели слышать все докучный барабан?
 
Пусть дружество еще, проникнув тихим гласом,
 
Хотя на час один соединит с Парнасом
 
Того, кто невзначай Ареев вздел кафтан
 
И с клячей величавой
 
Пустился кое-как за славой [18].
 
 
28–29 мая произошло сражение под Гейльсбергом.
 
 
О Гейльсбергски поля! О холмы возвышенны!
 
Где столько раз в ночи, луною освещенный,
 
Я, в думу погружен, о родине мечтал;
 
О Гейльсбергски поля! В то время я не знал,
 
Что трупы ратников устелют ваши нивы,
 
Что медной челюстью гром грянет с сих холмов,
 
Что я, мечтатель ваш счастливый,
 
На смерть летя против врагов,
 
Рукой закрыв тяжелу рану,
 
Едва ли на заре сей жизни не увяну… —
 
И буря дней моих исчезла, как мечта!..
 
 
«Воспоминание» [т. 1, с. 366–368].
 
В официальных документах отмечается «отменная храбрость» губернского секретаря Батюшкова. В воспоминаниях А. С. Стурдзы написано, что поэта «вынесли полумертвого из груды убитых и раненых товарищей»… Пуля пробила Батюшкову бедро и, вероятно, повредила спинной мозг. Во всяком случае, именно эта рана стала главной причиной многочисленных болезней и недугов Батюшкова.
 
Потом в его жизни будут еще и войны, и сражения, но ни разу не будет он ни ранен, ни контужен.
 
 
Да оживлю теперь я в памяти своей
 
Сию ужасную минуту,
 
Когда, болезнь вкушая люту
 
И видя сто смертей,
 
Боялся умереть не в родине моей!
 
Но небо, вняв моим молениям усердным,
 
Взглянуло оком милосердным…
 
 
При Гейльсберге русские солдаты дрались геройски, но полководцы не сумели воспользоваться победой: армия отступила. 25 июня 1807 года в Тильзите был заключен мир. Батюшкову не пришлось стать свидетелем поражения. Он был помещен в юрбугский госпиталь, а затем перевезен в Ригу. «Не тревожьтесь о моем теперешнем состоянии, – пишет он сестрам, – Хозяин дома Мюгель – самый богатый торговец в Риге. Его дочь очаровательна, мать добра, как ангел: все они меня окружают и для меня музицируют…» [т. 2, с. 72].
Леонид Николаевич Майков, самый фундаментальный из биографов Батюшкова пытался отыскать в Риге следы этой семьи, но его поиски оказались безрезультатны.
 
 
Семейство мирное, ужель тебя забуду
 
И дружбе, и любви неблагодарен буду?
 
Ах, мне ли позабыть гостеприимный кров,
 
В сени домашних где богов
 
Усердный эскулап божественной наукой
 
Исторг из-под косы и дивно исцелил
 
Меня, борющегось уже с смертельной мукой!
 
Ужели я тебя, красавица, забыл,
 
Тебя, которую я зрел пред собою,
 
Как утешителя, как ангела небес!..
 
<…>
 
 
Черты Эмилии находят специалисты во многих стихах Батюшкова (так называл ее Батюшков в своих стихах, но может быть это условное поэтическое имя, как Хлоя или Мальвина).
 
 
Я помню утро то, как слабою рукою,
 
Склонясь на костыли, поддержанный тобою,
 
Я в первый раз узрел цветы и древеса…
 
Какое счастие с весной воскреснуть ясной!
 
(В глазах любви еще прелестнее весна.)
 
Я, восхищен природой красной,
 
Сказал Эмилии: «Ты видишь, как она,
 
Расторгнув зимний мрак, с весною оживает,
 
С ручьем шумит в лугах и с розой расцветает;
 
Что б было без весны?.. Подобно так и я
 
На утре дней моих увял бы без тебя!»
 
Тут, грудь ее кропя горячими слезами,
 
Соединив уста с устами,
 
Всю чашу радости мы выпили до дна!
 
<…>
 
И я, обманутый мечтой,
 
В восторге сладостном к ней руки простираю,
 
Касаюсь риз ее… и тень лишь обнимаю! [т. 1, с. 366–368].