Еще более дикий Запад (СИ)

— Ты…
— Извини, так оно как-то… безопаснее, что ли.
Револьвер Эдди я так и не выпустила.
— Правильно. И… отрубить голову надо будет.
— Лучше сжечь.
— Отрубить голову сперва, а потом сжечь, — постановил Странник, а я еще подумала, что пепел потом прикопать еще и куда поглубже.
Мало ли.
Вдруг да дракон и в виде пепла опасен. Вот же… зар-р-разы.
— Чарли, — я дернула мужа за рукав.
И он моргнул.
Потом тряхнул головой, скривился, обнял её руками, издав при том тихий стон.
— Болит? — осведомилась я, почему-то испытывая преогромное желание подзатыльник повесить. Тоже мне, спасатели.
Что б они без меня делали?
Чарльз осторожно открыл рот. И закрыл. А в следующий миг раздался оглушающий протяжный крик, плавно перешедший в вой.
Твою ж…
Вскочив с кресла, словно пробудившись ото сна, Августа бросилась к телу. Она споткнулась о юбки, упала на руки и поползла, неловко, дергано.
— Августа… — Чарльз кинулся к ней, но она лишь упрямо мотнула головой. — Августа он…
Умер.
Точно умер.
Со всею определенностью. Даже драконы не живут с такой дырой в голове. Признаю, у Эдди это как-то аккуратнее выходит, что ли.
Вой захлебнулся, сменившись рыданиями.
— Она… она… — Чарльз посмотрел на меня. А я что? Я понятия не умею, как правильно утешать расстроенных девиц, мужа которых убили.
Тем более, что убила-то я.
И пусть он был редкостным засранцем, но все-таки…
Я посмотрела на Странника, а тот на Чарльза.
— Вы… — Августа задрала голову. По лицу ее текли слезы, крупные, какие-то очень уж крупные. Таких не бывает. Губы дрожали, а слезы капли на грудь Змееныша. И я вдруг испугалась, что он возьмет и воскреснет. В сказках ведь случается.
С королевичами.
А Змееныш — целый император, пусть и самозваный.
— Погоди, девонька, — тихо сказал Эдди.
— Вы его убили! — крик её отразился от стен, и люди, до того неподвижные, застывшие, словно и не люди, а восковые фигуры, очнулись.
Краем глаза я уловила движение.
И…
— Вы! Его убили! — Августа вскинула кулачки. — Они убили его! Они…
— Убили, убили, убили… — шепот разносился по залу, отражаясь от стен. И люди, все как один, поворачивались к нам.
— Что с ними? — я вдруг поняла, что револьвер — это вовсе не так и надежно.
Когда на тебя смотрят.
С ненавистью. С желанием разорвать в клочья. И главное, все-то, все, кто был в этом зале! Они ведь… они должны были очнуться! В сказках мамаши Мо, когда злого колдуна убивали, чары рассеивались.
— Похоже, пора уходить, — Чарльз попытался было поднять сестру, но та вырвалась и, извернувшись, полоснула ногтями по его лицу.
— Поздно, — Странник огляделся и сглотнул. — Я не могу стрелять в них… в женщин.
И мужчин.
Их одинаково много, и тех, и других. В белых платьях и во фраках, в лохмотьях, в которые превратились платья. Без платьев и вовсе нагие. Они окружали нас, приближаясь медленно, видом своим напоминая тех мертвяков, которых плодила пустыня.
Да чтоб их всех! Я тоже не могу в них стрелять! Они же не виноваты!
И что? Мы вот так умрем?
Глупо?
Нелепо? Страшно?
Я не хочу!
— Милисента? — Чарльз поднялся и взял меня за руку.
А что я? Я ничего. Я… я ведь не дракон. Здесь. Это там у меня и крылья, и чешуя и, наверное, даже обаяние драконье или как оно там называется. А тут… я нащупала флакон на веревочке. Может… нет, ничего.
И приближаются.
Люди-мертвецы, пусть даже пока живые. Медленно. Сбиваясь в толпу.
— Похоже, — мрачно произнес Эдди. — Вариантов не осталось. Если что… вы же помните. Я еще не шаман. Я только учусь.
— Учись скорее, — рявкнул Дик, закатывая рукава. — А то и вправду пришибем кого, неудобно потом получится…
Эдди вытащил костяную дудочку и поднес к губам.
Он дунул.
И по залу прокатился ветер. Я точно знаю, что ветер. Весенний. Тот, который приходит с востока, принося на крыльях своих морскую соль и надежду, что зима отступает.
Дождь.
Легкий. Ласковый. Под таким так и тянет кружиться. И я, когда была еще маленькой и не знала, что леди не танцуют под дождем, кружилась, запрокидывала голову, ловила ртом сладкие капли. А еще смеялась, просто так, без причины, потому что на душе было радостно.
 
И петь хотелось.
Солнце. Весной оно ласковое. Оно разливает свет, которого становится так много, но все равно недостаточно. И я помню теплые лужи на подоконнике, запах прогретого дерева.
Сундук мой.
Книга.
Тихий скрип половиц. Голос мамы, что доносится откуда-то издалека. И я замираю над страницами…
…я заставила себя открыть глаза.
Нет ветра. И дождя тоже.
Нет солнца.
Есть зал, полный людей, которые замерли, слушая эту невозможную музыку. Они стояли и слушали, и из глаз их текли слезы. И я тоже, кажется, плакала, но это не имело ровным счетом никакого значения. Главное, что я боялась лишь одного: что музыка эта прервется.
Я знала, что так и будет.
Так должно.
Но все равно боялась. И когда Эдди выдохнул и сказал:
— Достаточно.
Я все-таки разрыдалась.
  
Глава 32. В которой все почти завершается
 
Тело Змееныша вынесли на улицу. Чарльз потер руки и поднял их, выпуская силу. Пламя выкатилось, обняло труп, и по саду поплыл мерзковатый запах.
— Вот и все, — сказал тихо Странник.
— Думаешь?
Огонь горел и поддерживать его придется долго, но Чарльз готов. Он опустился на кованую лавочку. Светало. Почти погасли огоньки в бумажных фонариках, и сад, полный теней, выглядел заброшенным.
— Надеюсь, — Странник тоже присел. — Мои люди наведут порядок.
— Их хватит?
— Теперь? Да. Многие, скажем так, предпочитали держаться в стороне от конфликта. Выжидали. И теперь примут верное решение.
Но найдутся и другие, те, что поддержали Змееныша.
Странно. Был человек и нет человека, а есть удушливый черный дым.
Августа спит. Еще тогда, когда заиграла эта, выворачивающая душу музыка, она заснула. И Чарльз сам отнес её в какую-то комнату, где была кушетка. На кушетку и уложил. А Милисента пообещала присмотреть.
И там осталась.
С ними же остался Эдди. И еще Орвуд, хотя можно было бы и без него обойтись. Следовало признать, что Орвуд раздражал. Но сейчас сил на раздражение почти не осталось.
Странник заговорил вновь.
— У дяди много знакомых. И почти все были недовольны происходящим. Так что там, в городе, с радостью примут очередные перемены.
От Странника пахло подземельями. Сейчас Чарльз улавливал этот запах весьма отчетливо.
— Перемены будут… серьезными?
— Дядя полагает, что нельзя и дальше оставлять город Совету, — Странник смотрел на огонь. — Когда-то… наш дед надеялся, что здесь, на новом месте, он создаст новое общество. Совершенное. Идеальное. Где все будет по справедливости.
— У нас в клубе тоже про такое говорили.
— В клубах говорят о какой-то хренотени.
— Мы вообще-то думали мир изменить.
— Поздравляю, тебе это удалось, — сказал Странник.
Ветер потянул дым по земле, а Чарльз, глянув на кости, подкинул пламени силы. И огонь побелел. Жар от него сделался почти невыносим.
— Издеваешься? — тихо спросил Чарльз.
— Факт констатирую. Город перейдет под власть короны. Будет заключен договор. Думаю, договоримся о статусе вольных земель. Дядя станет наместником.
— Не ты?
— Я… — Странник закрыл глаза. От жара его волосы поднимались над головой, но он терпел. — Я не хочу. Рано или поздно, но придется, конечно… еще многое сделать надо. Девушек вот…
Их много, девушек, растрепанных, растерянных, каких-то несчастных, словно пребывающих в полусне. Ими тоже нужно будет заняться.
— …найти родных, у кого есть. Пристроить прочих. Да и вообще… с рабством разобраться. Не дело это.
— Бордели открыть? — не удержался Чарльз.