Золотой характер

«Ага, — подумал я, — обстановка проясняется. Товарищ молодой, растущий. Опять же, насчет доверия. Значит, выдвигают кого-нибудь. От всего нашего коллектива. Правильно. Раз выдвигают — обсудить положено. Всесторонне, чтобы, значит, со всех сторон ответить человека. Что он и как он? Дышит, к примеру, чем? И как насчет выпить? Узнать тоже не лишне…»
Еще выступали. Фамилий я не запоминал. Хвалили Маслова. Здорово хвалили. Все его положительные качества перебрали. Он и честный, и отзывчивый, и чуткий, и молодой, и веселый, и вежливый, и… Много их у него накопилось. Даром, что молодой. Из молодых, видать, да ранний. Один недостаток отметили, серьезный. В рационализаторской работе слабо участвует. «Но это уже зря, — подумал я. — Придираются к человеку. Выдвинем его — и учтет критику. Повернется к рационализации. А куда же его выдвигают? Надо спросить. А то голосовать скоро».
Подсаживаюсь к своему соседу и интересуюсь, куда это мы должны доверие Маслову оказать? В комиссию какую, на премию, или в суд товарищеский, или, может, в вышестоящую инстанцию двигают парня. А он, сосед мой, отвечает:
— Никуда мы его не выдвигаем. Откуда ты взял?
Распалился я. Как так не выдвигаем? А доверие? А молодой и быстрорастущий? А такой-сякой хороший?
— Что же здесь происходит?! — кричу я соседу.
А он, сосед мой, спокойно отвечает:
— Мероприятие! Хулигана тут одного местного на поруки берут. Прокурор просил. За себя и за милицию. Говорит, замучились мы с ним.
Рисунок А. Баженова
 
 
Барана на поруки волки взяли,
 
Услышав, как он выл при всех в
 
                              судебном зале.
 
 
Сергей Михалков
 
  
О. Смирнов
 
ПОМИДОРЫ
 
Эту весть Еремей Захарыч принес со станции, куда ходил к поезду продавать семечки.
На станцию он отправлялся каждый вечер. Насыпав в кошелку ядреных подсолнечных семян, он брал ее на руку, по-женски, и выходил из хаты во двор. У ворот его неизменно встречала жена Акулина Ивановна — рослая, могучих форм, с засученными рукавами. Уперев кулаки в бока и сдвинув густые мужские брови, она иронически спрашивала:
— Что, спикуль, опять до железки подался? Гроши зашибать, меня позорить?
Еремей Захарыч знал, что спикуль — это значит спекулянт, и поэтому сердился. Постное, морщинистое лицо его покрывалось пятнами, он тряс головой и кричал фальцетом:
— А ты, дура безмозглая! Что ты за баба, не понимаю! Вон другие идут к поезду, торгуют чем ни есть…
— А я не пойму, что ты за мужик. Семечками бегает к поезду торговать… Тьфу, пятно кладешь на нас!
— Много ты разбираешься! Пусти с дороги! — И, выставив вперед кошелку, Еремей Захарыч грозно шел прямо на супругу. Та нехотя отступала в сторону.
Шагая из станицы на станцию, Еремей Захарыч обычно рассуждал о глупости жены. Вот дожила до сорока лет, а понятия никакого. Дура безмозглая! Чего ж тут зазорного — подторговать на станции? Все, глядишь, в дом прибыток: двадцатка за вечер — она на улице не валяется. А колхоз колхозом. Верно, трудодень неплохой, так ведь подработать никогда не вредно. А рынок, хоть он какой малый, не подведет, не-ет, не подведет!..
В пристанционном скверике Еремей Захарыч водружал свою кошелку на скамейку и ждал прихода поезда. Пассажиры налетали на базарчик, шумливые и веселые. Кто хватал жареную курицу, кто яйца, кто сметану. Подбегали и к Еремею Захарычу. Он важно отвечал: «Рупь два», — то есть рубль за два стакана, и отмеривал граненым стаканом с необыкновенно толстым дном. Пассажиры неодобрительно переглядывалась, но семечки брали.
На этот раз все получилось по-иному. Едва состав остановился, как к Еремею Захарычу подошел пассажир — пьяненький, без ремня, в тапочках на босу ногу, косоглазый — и запустил руку в кошелку. Он высыпал себе в карман жменю семечек, и тут Еремей Захарыч узнал его:
 
— Неужто Федька Кривой? Здоров!
— Привет, Еремей, привет! — сказал тот и высыпал в свой карман вторую жменю.
Когда-то Федька жил в станице, работал в колхозе конюхом, но был лодырем и пьяницей. Лет пять назад удрал из колхоза, а вот теперь, гляди, объявился.
— Ты что, к нам приехал? — спросил Еремей Захарыч, разглядывая Федьку.
— Никак нет, я проездом. Все торговыми операциями занимаюсь. Деньги делаю…
Обтрепанные брюки и рваные тапочки как-то не вязались с этими словами, но голос Федьки звучал бодро и уверенно:
— Ох, дела заворачиваю!.. А ты все с семечками? Все мелочишься? Плюнь ты на них да займись настоящим делом. Вот возьми, к примеру, помидоры. Их тут, на Кубани-то, завались, а в Сибири — фьють! Раскусил? Сам года три назад возил туда ящиками, знаю. Деньги сделал…
— Сколько? — почему-то шепотом спросил Еремей Захарыч.
— Большие тыщи, — сказал Федька Кривой и насыпал себе третью жменю.
Поезд давно ушел, а Еремей. Захарыч все стоял задумавшись. Да, заманчивая штука, это тебе не на рупь два. Сразу можно взять… как он сказал-то?.. Большие тыщи!
Дома Еремей Захарыч рассказал о разговоре с Федькой Кривым жене. Акулина Ивановна всплеснула полными руками:
— Тю, скаженный! Уж не собрался ли ты ехать с помидорами в ту Сибирь?
— Об этом подумать надо. Помадоры — штука стоящая, — Еремей Захарыч так и произнес, ласково и вкусно: «помадоры».
Ночью он спал беспокойно, ворочался, бормотал:
— Помадоры… Большие тыщи…
Мысль о том, чтобы съездить в Сибирь, свозить туда помидоры, крепко засела в голове Еремея Захарыча. Целыми днями он прикидывал, как это сподручнее сделать. Во-первых, выработать минимум трудодней, чтоб не придирались. Во-вторых, взять бумажку в сельсовете, что помидоры выращены на своей усадьбе. Понятно, помидоры надо везти недозрелые — в дороге дойдут. Ящики легкие для того подготовить. Ну, железнодорожников придется подмазать…
Акулина Ивановна знала о приготовлениях мужа, бурно ругалась с ним, а потом вдруг стихла. Накануне отъезда Еремея Захарыча она подошла к нему с большим рогожным мешком:
— Ну, собрался в бега? Давай, давай! Это даже к лучшему — будешь позориться не в станице, не на глазах, а на стороне. Смотри только в тюрьму не угоди. Жалко будет тебя, дурака… А вот это на, возьми, — и она протянула мешок.
— Для чего?
— Для больших тысяч!
Хлопнув дверью, Акулина Ивановна вышла. Ну и безмозглая баба! Никакого понятия! Да за такую поездку можно сколотить целый капиталец. И — на сберкнижку!..
Утром приехала машина, сговоренная в соседней станице. Быстро погрузили ящики. Еремей Захарыч залез в кабину, поглядел на крыльцо. Жена не вышла. Сердится, не одобряет. Ну и пес с ней! По-другому она запоет, когда он, Еремей Захарыч, вернется домой. Тогда и про рогожный мешок можно будет вспомнить!
…Долог и труден путь от Кубани до Сибири. Ну и натерпелся Еремей Захарыч в дороге! Сколько раз перегружали ящики, сколько раз «подмазывал»! А сколько раз заходилось сердце, когда мимо проходил милиционер. Ну, страхи…
Зато теперь все позади. Вот он, один из областных сибирских городов, в который Еремей Захарыч так стремился. Многоэтажные здания, тонущие в тополевой зелени, трубы заводов, трамваи, троллейбусы. И жара, такая жара, как будто это на Кубани. Асфальт на перроне был податлив, как желе.
На вокзале Еремей Захарыч подрядил грузовое такси. Шофер, разбитной малый в соломенной шляпе, понимающе стрельнул глазами на ящики:
— Яблоки, дядя, привез?
— Почти, — кратко ответил Еремей Захарыч.
Погрузились и покатили прямо на базар. Еремею Захарычу страшно хотелось заговорить с шофером о помидорах, о рыночных ценах, но он промолчал из предосторожности. Да и за всю дорогу от самой Кубани он никому не проговорился, с чем и куда едет. Зря болтать не надо…