Золотой характер
Однако слова — еще не факт. А наш брат военный привык разговаривать языком фактов, чтобы в каждом слове была суть. Вот я и перейду к фактам.
Вы уже знаете, и это, конечно, никого не удивит, что у меня, сержанта Максима Перепелицы, есть на Винничине дивчина Маруся, по фамилии Козак. Одним словом, люблю я Марусю, да так люблю, что не только словом — песней об этом не скажешь! Скоро два года будет, как служу в армии, и за это время много пришлось почте поработать: часто обменивались мы с Марусей письмами, и в тех письмах каждая строчка, каждая буква любовью дышала.
И вот мне и моему другу-земляку, тоже сержанту, Степану Леваде предоставил командир полка краткосрочный отпуск на побывку домой. Поехали мы. Всю дорогу только и говорили, что про полк да про нашу Яблонивку. Как оно в селе? Ведь давненько мы там не были. Душа кричит — так хочется домой. Ну, конечно, и о наших девушках говорили. Степан — о Василинке Остапенковой, а я — о Марусе Козак. Степан, правда, больше слушал да думал. Любит он подумать; лишнего слова не скажет. Да кто не знает Степана Левады? Учителем бы ему быть, до того он рассудительный.
В Винницу поезд пришел на рассвете. Отсюда до Яблонивки рукой подать. Какой-нибудь час узкоколейным поездом проехать да еще часочек пешком пройтись.
Но поезд узкоколейный отходит не скоро. В самый раз времени хватит, чтобы привести себя в порядок. Дорога-то позади не близкая — запылились, обмундирование на нас поизмялось. А разве может солдат появиться среди людей, а тем более в родном селе, в помятом мундире?
Вот и направились мы в комнату бытового обслуживания при новом вокзале. Часа два утюжили там нас, пуговицы чистили, свежие подворотнички к мундирам пришивали. Вышли мы из той комнаты, как женихи, нарядные.
Наконец, Перепелица и Левада заняли места в вагоне узкоколейного поезда. Значит, мы почти дома. Оглядываемся со Степаном на людей — может, кого из Яблонивки увидим. Но разве в такую пору кто уедет из села? Весенние работы в разгаре! Однако в соседнем купе замечаю знакомую жинку в белой хустынке. Да это же тетка Явдоха!
Так и рванулся я к ней.
— День добрый, титко Явдохо! — говорю.
А она глядит на меня и не узнает. Потом всплеснула руками и отвечает:
— И-и-и, Максим Кондратов! Неужто ты? Своим очам не верю!
— Он самый, — отвечаю.
— Хлопчик мой славный! Ой, який же ты став! Сидай со мной рядом да дай поглядеть на тебя! Ни за что не признаешь, изменился, вырос. А похорошел как!… — и запела, запела. Не голосок у тетки Явдохи, а прямо мед. Умеет человеку приветливое слоро сказать.
— Остановитесь, титко! — говорю ей. — Хватит слов. Нам цветы треба, шампанского!
Дробный смешок Явдохи то всему вагону рассыпается.
— Хватит, — говорит, — что я тебя, дурная баба, провожала цветами.
— Ну тогда, — отвечаю, — отпустите трохи гарных слов для Степана. Смотрите, какой вон генерал у окна сидит, — и указываю ей на Степана.
— И правда! — всплеснула руками Явдоха. — Батеньку мой, правда, Степан!.. Степана! Степаночку! Ходи сюда!
— Иди, иди, Степан, не важничай, — поддерживаю я. — Это же титка Явдоха. Не узнаешь?.. Кажись, не узнает.
— Узнаю, — отвечает Степан и подходит к нам. — Здравствуйте, титко! Хорошо, что встретили вас. Про село нам расскажите. В курс яблонивских новостей введите. Ну, как живете?
— Сами побачите, — отвечает. — Живем, беды не знаем. А я вот возила своей Оленьке трохи пирогов да яичек. Студентка она у меня, на учительницу учится. А вас и не ожидают дома, не знают, что гости дорогие едут. Оце радость батькам! Оце счастье яке! — снова запела тетка Явдоха. — А вас на станции не встречают?
— Нет, — говорю, — хотим неожиданно нагрянуть.
— А так, так, — соглашается Явдоха, — неожиданно, неожиданно. От станции машиной нашей подъедем. Сегодня Иван Твердохлеб возит удобрения в колхоз.
— Как он там, Иван? — интересуюсь.
— Ничего. Хату ставит, женится. Слышала — скоро свадьба.
Ого! Люблю оперативность.
— А кто невеста? — спрашиваю. — Яблонивская?
— Эге ж, ваша, сельская, — отвечает Явдоха. — Славная дивчина, хоть и вертлявая трохи — Маруся Козак…
Своим ушам я не поверил.
— Маруся Козак?! — переспрашиваю у тетки.
— Эге ж, Маруся… — и вдруг голос тетки Явдохи осекся. Всполошилась она и затараторила: — Ой, що ж я балакаю! Брешут люди, а я, дурна баба, передаю вам. Не может того буты! Сам побачишь, Максима, что все это брехня чистая! Люди и не то еще могут наговорить…
Одеревенел Максим Перепелица. Ни рукой, ни ногой, ни языком не могу пошевельнуть. Тетка Явдоха еще что-то говорит, а я оглох. Уставил глаза в окно и света белого не вижу. «Неужели Маруся дурачила меня все время? А письма какие писала, обещала ждать Максима…»
Эх, Маруся, Маруся! Вот и колеса вагона вроде выбивают: «Маруся-Маруся-Маруся… Обманула-обманула-обманула…» Проклятые колеса!
Чувствую, Степан трясет меня за плечо.
— Пойдем, — говорит, — постоим на площадке, курить хочется.
Вышли. Степан даже в лицо мне боится глянуть. Спрашивает:
— Выдержишь, Максим?
Я заскрипел зубами, вздохнул тяжело и твердо, со злостью, сказал:
— Выдержу! Еще и на свадьбу к Марусе пойду…
Но, скажу я вам, такой обиды еще никто в жизни не наносил Максиму Перепелице. Да и не только в обиде дело. А с сердцем мне что делать? Не выбросишь же его! Прямо огонь в груди горит. Но никуда не денешься. Припоминаю, что Иван Твердохлеб — хлопец действительно красивый, боевой, в армии служил. Знать, Максиму далеко до него, раз Маруся забыла Максима…
Когда на нашей станции сошли мы с поезда, тетка Явдоха предлагает:
— Поедемте к складам, там машина…
— Нет, — перебиваю ее, — нам хочется на поля яблонивские поглядеть. Пешком пройдемся, у нас чемоданы нетяжелые.
— Верно говоришь, Максим. Пошли, — поддерживает меня Степан.
— Ой, разве так можно?! — всполошилась Явдоха. — Вроде и домой не спешите. Возьмите хоть семечек на дорогу, чтоб не скучно было. Вон их у меня сколько в кошелке осталось. Гарбузовые! Небось забыли там, в армии, какие они, гарбузы, есть? А парубкам нельзя про гарбуза забывать. — И тетка Явдоха уже на ходу сняла с меня фуражку и насыпала в нее тыквенных семечек — крупных, поджаренных. Степан выгребает из своей фуражки семечки в карман, а я гляжу на свою порцию и закипаю от злости. Не намекнула ли мне этим тетка Явдоха?.. Конечно, намек! Забыл, мол, Максим, что такое гарбуз, так не забывай…
Как махнул я из фуражки семечки на землю, Степан даже свистнул от удивления. А потом горько усмехнулся, вспомнив обычай наших девчат подносить нелюбому парубку, который сватается, тыкву в знак отказа. Поэтому яблонивские парубки больше смерти боятся тыквы. Подцепить хлопцу гарбуза — хуже чем солдату наступить на мину!
И вот, кажется, тетка Явдоха намекнула мне про гарбуз. Но это мы еще посмотрим! Может, Маруся и не дождется, чтобы я сватов к ней засылал!
Идем мы со Степаном вдоль железнодорожного пути к тропинке, которая напрямик к Яблонивке ведет. А солнце так ярко светит с безоблачного неба, вроде ему и дела нет до моей беды. За кюветом в траве синими огоньками фиалки горят, золотится лютик и козлобородник. А вон одинокая вишенка вся белым цветом облеплена, нарядная, как невеста. Гм… невеста…
«Держись, Перепелица, — думаю, — дашь сердцу волю — раскиснешь».
Об этом и Левада начал толковать, когда мы свернули с железнодорожного пути на тропинку, отделявшую засеянное поле от луга:
— Не жалей и не убивайся. Не стоит она того. Презирай!
Ну что ж, попробую презирать.
Осматриваюсь вокруг. Все знакомо — каждый бугорок, куст. Не одно лето провел я на этих полях, когда хлопчиком был и коров пас. Но замечаю и изменения. Далеко в стороне тянется дорога. Вдоль нее бегут телефонные столбы. Это новость! Значит, Яблонивка уже с телефоном. А может, и телеграф есть? Спрашиваю у Степана, но он пожимает плечами и на другое мне указывает пальцем.