Московские улицы. Секреты переименований
Скудость документальных сведений породила ряд легенд о причине постройки Сухаревой башни и о ее строителях. Оригинальный облик и величина башни заставили работать фантазию в совершенно определенном направлении: и причина строительства должна быть важная, и строитель – известный в исторических летописях человек.
И.М. Снегирев слышал от кого-то, что архитектором башни является Франц Лефорт, адмирал, сподвижник и любимец Петра I, однако он высказывает и свое предположение: «Хотя предание именует Лефорта зодчим этого памятника, но так как Петр I любил архитектуру и сам чертил планы для многих церквей и других зданий в Москве и Петербурге, то весьма вероятно, что башня сия сооружена по его плану; неизвестно только, кто был исполнителем его». Свое предположение Снегирев подтверждает собственным же видением образа башни. Связывая его с находкой Петром в селе Измайлове ботика, послужившего началом российскому флоту, он приходит к такому умозаключению: «Тогда предпринято сооружение каменных Сретенских ворот с шатром, которые видом своим походят на прежний Адмиральский корабль с мачтою; на втором их ярусе галереи соответствуют шканцам корабельным; восточная сторона – носу, а западная – корме».
В 1698—1701 годах Сухарева башня надстраивалась: построен еще один, третий, этаж палат, увеличена на один ярус башня и, поскольку земляной вал вокруг был срыт, на второй этаж построена внешняя парадная лестница из двух маршей.
Дополнительные работы на башне велись «под наблюдением» воспитанника царской живописной мастерской при Оружейной палате архитектора Михаила Ивановича Чоглокова. О Чоглокове сохранилось очень мало сведений. Неизвестны даты его жизни. Как живописец он делал стенные росписи в царских палатах, в Преображенском дворце, расписывал знамена, писал панно для триумфальных ворот к петровским победам, как архитектор участвовал в строительстве Арсенала в Кремле. Возможно, что ему принадлежит и первоначальный проект башни. Оригинальный облик Сретенских ворот заставлял авторов XIX века, писавших о них, искать ему объяснение, как это обычно ведется у нас, за границей: утверждали, что образцом для башни послужила ратуша какого-то немецкого города, и выискивали эту ратушу. Но историки архитектуры в конце XIX – начале XX века, когда появился интерес к древней и средневековой русской архитектуре, пришли к выводу, что Сухарева башня построена в традициях отечественного зодчества. Они привели в пример целый ряд московских архитектурных памятников, современных и близких ей: шатровые надстройки кремлевских башен, въездные ворота Большого Каменного моста, надвратные башни старого Гостиного двора и усадьбы Измайлова.
Каменные «во втором Стрелецком полку по Земляному городу Сретенские ворота» строились и достраивались в трудные, роковые для стрелецкого войска времена, и Сухаревскому полку довелось недолго пользоваться новыми воротами, его удобными караульными палатами и цейхгаузами.
В XVII веке стрелецкое войско в составе русской армии начинает терять свое значение. Его полувоенные отряды постепенно заменялись профессиональными воинскими частями. При Борисе Годунове появились наемные иностранные офицеры и солдаты, при Михаиле Федоровиче и Алексее Михайловиче из дворян, боярских детей, и вольных людей были созданы солдатские – «рейтарские» – полки, получавшие жалованье, ими командовали иностранные и русские офицеры, обучая их западному строю. Профессиональное войско оказалось более удобным для правительства и в том смысле, что оно являлось в их руках более послушным и управляемым орудием, чем стрельцы.
Постепенно урезались стрелецкие льготы и привилегии, стрелецкие начальники нарушали традиционные права стрельцов.
Это было прямо связано с процессами преобразования государственного управления. Бюрократизация государства при царе Алексее Михайловиче, постоянное увеличение управленческого аппарата создали в обществе непропорционально большую прослойку чиновников, контролирующих, распределяющих, руководящих, учитывающих.
Все они в той или иной степени имели возможность красть казенные средства и брать взятки, чем и пользовались. Эти чиновники создали свою мораль, в которой воровство и обман были признаны не пороком и преступлением, а нормой жизни. Взяточничество, лихоимство, воровство поразили всю государственную машину, различие было лишь в том, что большие чины брали больше, низшие – по мелочи. То же самое было и в армии. Стрелецкое начальство постепенно стало смотреть на стрельцов как на своих холопов, помыкая ими и обирая их, присваивало казенное, государево, стрелецкое жалованье, заставляло стрельцов, их жен и детей работать на себя. Поскольку стрелецкие начальники были помещиками и землевладельцами, то бесплатные рабочие руки требовались и в их имениях. Стрельцы катастрофически нищали, как, впрочем, и весь народ. Они искали защиты в стрелецких приказах, у вельмож, в суде, но тщетно.
В московских бунтах городских низов – Соляном 1648 года и Медном 1662-го – стрельцы не принимали участия, но наступило время, когда государственные «реформы» прямо коснулись и их, и они взбунтовались. Это произошло в 1682 году, и толчок к выступлению дали политические события.
К этому времени большинством доведенных до отчаяния стрельцов и других слобожан овладела мысль, что единственный способ избавиться от грабежа и угнетения их начальниками – это физически расправиться со «злодеями».
В то же время в высших правительственных кругах, в Кремле подспудно шла борьба за трон, который формально занимали малолетние царевичи Иван и Петр Алексеевичи и на который претендовала их сестра – царевна Софья.
Придворная интрига не интересовала стрельцов. В своих бедах они обвиняли не царей Ивана и Петра, а их окружение – правительство и чиновников. Люди верили в то, что если бы цари знали о настоящем положении народа, то защитили бы народ и наказали бы угнетающих его. Поэтому, когда сторонники царевны Софьи пустили слух, что Нарышкины – родственники второй жены царя Алексея Михайловича, матери Петра, «извели» царя Ивана, сына Алексея Михайловича от первого брака, стрельцы с оружием, с развернутыми знаменами бросились в Кремль, чтобы расправиться с Нарышкиными. На стороне Нарышкиных было немало бояр и начальников, ненавистных народу. Впрочем, как и среди сторонников царевны Софьи.
Вдовствующая царица Наталья Кирилловна вывела на Красное крыльцо царевичей Ивана и Петра. С ней вместе вышли патриарх и ближние бояре.
Толпа остановилась и стихла. Потом кто-то крикнул про обман, и несколько стрельцов, подставив лестницу, влезли на Красное крыльцо, подступили к Ивану и спросили: настоящий ли он царевич Иван Алексеевич и кто из бояр-изменников его изводит? Иван ответил, что он настоящий царевич, его никто не изводит и жаловаться ему не на кого.
Бунт гас. Но тут из толпы выкрикнули имена недоброхотов царевича – Матвеева и Нарышкиных, закричали, что Иван Нарышкин по злому умыслу примеривал на себя царскую корону и царские украшения, и поэтому пусть государь выдаст народу своих недоброхотов. С разных сторон начали выкрикивать имена ненавистных вельмож и требовать их выдачи.
Но в это время один из начальников Стрелецкого приказа, сторонник Нарышкиных князь М.Ю. Долгорукий, неосторожно пригрозил стрельцам за их бунтарское поведение виселицей. Стрельцами вновь овладела ярость. Долгорукого стащили с крыльца и убили.
Это послужило началом общего открытого возмущения. Распаленная толпа требовала выдачи и других своих обидчиков. Несколько вельмож были убиты здесь же, на глазах царицы и царевичей. По всей Москве стрельцы и посадские люди грабили дома «злодеев».
Царица увела Ивана и Петра в Грановитую палату, а затем под охраной стрельцов Сухаревского полка царское семейство было вывезено в село Преображенское.
В продолжение всего времени стрелецкого бунта, руководимого Софьей и заговорщиками, желающими возвести ее на трон, Сухаревский полк дежурил при царице и сопровождал ее повсюду.
Наконец 29 мая Собор, составленный из бояр, окольничих и думных людей, определил: обоим братьям «стоять на царском месте» рядом, а правление, «ради юных лет» обоих государей, «вручить» сестре их благоверной царевне и великой княжне Софии Алексеевне.