Московские улицы. Секреты переименований
Картину воскресной Сухаревки середины XIX века описывает Н. Поляков в очерке «Московские базары». Свое описание он предваряет замечанием, что «…базары эти доставляют москвичам некоторое развлечение, и, в самом деле, прогулки по этим, исполненным жизни и разнообразия, площадям не лишены интереса», и далее продолжает:
«Взгляните на эту живую картинку, скомпонированную из крестьян, ремесленников, мелких торгашей разной рухлядью и других, помещающихся обыкновенно на первом плане, где преимущественно сосредоточен торг сапогами, шапками, картузами, рукавицами и так называемым красным товаром. Взгляните, например, на эту фигуру в шапке, свалившейся немного набок, в сером, местами изодранном, армяке, подпоясанном кушаком, к которому не совсем живописно подвязан кожаный мешок с гвоздями. Молоток и костыль, на одном конце которого находится железная лопатка, доказывают вам с первого взгляда, что это подметочник, человек очень полезный и даже необходимый в житейском быту, и он очень хорошо сознает свое призвание; посмотрите, с какой важностью окидывает он взором толпу, его окружающую; но это только минута, а между тем он беспрестанно занят своей работой, и, в то время как один из среды толпы, его окружающей, надевает сапог, только что им исправленный, как в то же время подходит другой крестьянин и, проворно сняв с ноги сапог, подает его подметочнику, говоря:
– Земляк, нельзя ли и мне поправить, любезный, – поглядикась?
– Отчего ж нельзя? Можно, изволь, поправлю, – отвечает подметочник, обозревая каблук и подошву сапога и рассчитывая, сколько потребно гвоздей для приведения сапога в первобытное состояние. – Семитка десяток. (Семитка – 2 копейки; семитка десяток – 12. – В. М.)
– Эвона, семитка десяток, дорого больно, пятак – так ладно, а не то и так пробавлюсь как-нибудь.
– Ну что с тобой делать, изволь; земляка надо уважить.
И крестьянин, готовый уже надеть сапог свой по принадлежности, подает его обратно подметочнику, который в ту же минуту надевает его на железный костыль, берет из мешка в рот горсть гвоздей и с необыкновенной ловкостью, вынимая их изо рта один за другим, унизывает подошву и каблук…
Но мы, как кажется, уж слишком занялись подметочником, тогда как нас окружает не менее интересное общество торговок, обвешанных мехами, различными лоскутками материй и прочим. На голове этих промышленниц, сверх повязки, обыкновенно надета какая-нибудь изношенная дамская шляпка, а иногда и мужская; стразовые серьги необъятной величины, какой-нибудь значок, кольцо и пр. С другого бока “вечный жид” – старик с шашкой, двумя пистолетами и немецкими лексиконами; далее минералогический кабинет, собрание древностей, торговец редкостями, перед которым разложена целая коллекция никуда не годных английских бритв, разного рода заржавленных подпилков и т. п.; наконец, книжник, с грудами произведений новейшей литературы, книжники-антикварии, а затем и прочий домашний скарб.
Если вы природный москвич, то вам хорошо знакомы эти базары; вы привыкли уже к их тесноте, где очень редко встречаются порядочные толки; но вы не обращаете на это внимания, вы очень спокойно пробиваете собой целый бруствер серых армяков, тулупов и т. п., прехладнокровно встречая перед собой то растянутый фрак, то сюртук или что-нибудь подобное…».
Следующая эпоха Сухаревки как антикварного рынка относится к 1860—1870 годам. Московский купец И.А. Слонов, оставивший книгу воспоминаний «Из жизни торговой Москвы», пишет в ней: «Как известно, вскоре после отмены крепостного права начался развал и обеднение дворянских гнезд; в то время на Сухаревку попадало множество старинных драгоценных вещей, продававшихся за бесценок. Туда приносили продавать стильную мебель, люстры, статуи, севрский фарфор, гобелены, ковры, редкие книги, картины знаменитых художников и пр.; эти вещи продавали буквально за гроши. Поэтому многие антикварии и коллекционеры, как то Перлов, Фирсанов, Иванов и другие, приобретали на Сухаревке за баснословно дешевые цены множество шедевров, оцениваемых теперь знатоками в сотни тысяч рублей. Бывали случаи, когда Сухаревские букинисты покупали за две, три сотни целые дворянские библиотеки и на другой же день продавали их за 8—10 тысяч рублей».
Московские коллекционеры, любители старины, ученые-историки были постоянными посетителями Сухаревки. Театральная коллекция А.А. Бахрушина, библиотеки Е.В. Барсова и И.Е. Забелина пополнялись с Сухаревского развала.
О книжной торговле на Сухаревке написано немало. Здесь продавали лубочную литературу: «Английского милорда Георга», «Битву русских с кабардинцами», песенники, сонники и тому подобные книги, но торговали и вообще старыми книгами – томами классиков, журналами, научными сочинениями. Продавцы, как правило, малограмотные, по-своему любили книгу и нередко были оригинальными личностями. Старый букинист А.А. Астапов в своих воспоминаниях рассказывает о некоторых книготорговцах Сухаревки.
Вот старик Толченов, который, продавая книгу, прилагал к ней номер какого-нибудь старого журнала, брошюру духовного или хозяйственного содержания. «Ведь и Н.И. Новиков, – рассуждал Толченов, – прилагал к своим “Московским ведомостям” премии в виде “Экономического магазина” или “Детского журнала”, и это имело влияние на успех его деятельности».
«Был, – пишет Астапов, – еще оригинал книгопродавец, торговавший близ бассейна, собиравший рукописи и книги по астрологии, магии, хиромантии, физиономике, не оставляя без внимания оракулы и телескопы, а также способы лечения заговорами, симпатиями, вообще так называемое волшебство. По этому предмету являлись собирателями и люди образованные; если не ошибаюсь, мистики особенно интересовались им.
К сожалению, я не припомню ни имени, ни отчества, ни прозвища того старика, которого стараюсь изобразить. А было бы очень желательно, если бы кто-нибудь обрисовал поискуснее меня этот рельефный тип.
Не все книги выставлял он на вид; некоторые накрывал мешком, показывая не всем, только избранным. Кто-нибудь спросит его:
– А здесь, под мешком, что за книги?
Взглянув на спрашивающего, он ответит:
– Это вам не купить.
Или, догадываясь, что спрашивает человек ученый, скажет: “По астрологии”. Более же простому покупателю он вытащит и Брюсов календарь, хорошо зная, какой лист открыть, какое место показать, чтобы сразу, как говорится, “зеркало наставить”, чтоб в нос бросилось. Почти общая слабость вперед знать будущее заметно влияла на покупателей. К тому же старик имел товар, который находился не у всех книгопродавцев. Несмотря на солидность назначенной им цены, покупатель походит, походит около него – да и купит. У него и иностранные книги по той же части можно было найти, с картинками и разными фигурами. Терпеливо выжидал он своего покупателя, выдерживал характер, умел целый ворох наговорить ему всякой чертовщины».
А Сухарева башня, одним своим видом вызывавшая воспоминания о колдуне Брюсе, служила ему вывеской и рекламой.
К концу XIX – началу XX века Сухаревка расширилась: торговля шла не только на площади, но и в прилегающих переулках. Воскресные ряды и развалы, по словам Слонова, «привлекали покупателей со всех концов Москвы».
Очерк В.А. Гиляровского «Сухаревка» посвящен как раз тому времени: 1890—1900 годам. Как газетного репортера, его привлекала не обычная жизнь рынка, а его криминальная, полускрытая сторона,
«Исстари Сухаревка была местом сбыта краденого, – пишет Гиляровский. – Вор-одиночка тащил сюда под полой “стыренные” вещи, скупщики возили их возами. Вещи продавались на Сухаревке дешево, “по случаю”. Сухаревка жила “случаем”, нередко несчастным. Сухаревский торговец покупал там, где несчастье в доме, когда все нипочем; или он “укупит” у не знающего цену нуждающегося человека… За бесценок купит и дешево продаст».
Описывает он и жуликов – карманников, снующих в толпе, шулеров, завлекающих публику сыграть «в три листика», «в ремешок» и другие подобные игры, в которых они проявляют поразительную ловкость рук. Особенно искусно действовали «шайки барышников».