Город имени меня (СИ)
Натягиваю просохший шмот, сворачиваю футболку, оставляю на краешке ванны и поспешно выхожу, но тут же налетаю на Свету. В лучах утреннего солнца она совсем не похожа на вампа или развратную диву — обычная девчонка: бледная, взлохмаченная, в мятом пеньюаре и, пожалуй, выглядит гораздо младше своего возраста.
— Привет, котенок. Хочешь? — В ее тонких пальцах подрагивает окутанная паром чашка с кофе, но я отказываюсь — вру, что через час надо быть в шараге.
Вешаю на плечо рюкзак, сердечно благодарю хозяйку за вписку и в последний раз оглядываю залитый желтым светом флэт. Теперь он напоминает комнату фэнтезийного замка с древними посланиями на стенах. Инструменты на сцене загадочно поблескивают в ожидании вечера и момента, когда вновь оживут в умелых руках ребят, в углах паутинами вьются провода.
И все же это был интересный волнующий опыт. Даже жаль, что я больше сюда не вернусь...
— Дер-ржи, котенок... — порывшись в висящей на крючке сумочке, хрипит Света и протягивает мне мятый косарь. Ее конек — заставать непосвященных врасплох и наблюдать за реакцией, и я подвисаю.
Мне позарез нужны деньги, хотя папа внушал, что их лучше не брать у малознакомых людей.
«...Кира, они ко многому обяжут и не принесут ничего, кроме бед...» — звучит в ушах похмельное напутствие, но я, словно завороженная, забираю бумажку, комкаю и прячу в карман. Потому что именно по его вине рискую подохнуть от голода.
— Спасибо...
— Благодари не меня... — Удовлетворенная улыбка застывает на бледном лице. — И... Оставь свой номер-рок... Ярик меня на ремни порежет, если отпущу тебя просто так.
На моей короткой памяти никто, кроме этой измученной девчонки и парня, одолеваемого нервным тиком, не стремился продолжить знакомство со мной, узнать, как в действительности обстоят мои скорбные дела или поддержать. Никто... Чтобы не расклеиться от нахлынувшей благодарности, я прячу руки за растянутыми рукавами и огрызаюсь:
— Может, я что-то неправильно понимаю, но... Что-за нездоровое стремление помогать страждущим? Он псих?
Света шарахается от меня, словно от прокаженной, и, с шумом втягивая воздух, возмущенно шипит:
— Ты неправильно понимаешь абсолютно все. Никому из нас и близко неведомо, какую адскую боль он пережил... Ярик увидел тебя. А людям обычно хватает пары минут общения с ним, чтобы увидеть его и не обвинять ни в чем подобном!
Припоминаю искренние улыбки и деликатные расспросы парня, и давлюсь от невыносимого стыда. Загоняю паранойю подальше в сознание и смиренно диктую комбинацию цифр. Света вбивает их в свой телефон, в кармане тут же оживает и разражается жужжанием мой.
— Вот и славненько. Сохрани. Мало ли...
Кисло улыбаюсь, киваю и вываливаюсь за огромную дверь.
— Подожди... — она ловит меня за рукав. — Приходи сегодня на концерт.
— У меня билета нет... — бурчу под нос и смотрю искоса, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.
— Моим гостям билета не требуется! — по-кошачьи щурится Света и подмигивает.
Сбегаю по широкой, сияющей бликами лестнице, выхожу во двор и подставляю лицо весеннему ветру. Сегодня тепло, ночной дождь оказался живительным для растений — газоны покрылись изумрудным ковром, в воздухе витают ароматы цветения. А в груди трепещут легкими крыльями бабочки.
Ненавижу это дурацкое состояние выведенных из строя сенсоров... Нахлобучиваю на башку шапочку и ускоряю шаг.
Нужно узнать, что там случилось с Яриком — почему он такой, и что рассмотрел на дне моей черной душонки. И почему... Юра... не может этого разглядеть.
Обида шаркает по сердцу, но холодный мрачный красавец все равно стоит перед глазами, а его простое короткое имя теперь кажется самым прекрасным на свете.
Я трясу головой.
Ныряю в подкативший автобус, сажусь на переднее сиденье и, уложив на колени рюкзак, в поисках ответов лезу в свой старый смартфон.
«Саморезы» — вбиваю в строку Гугла, и тот выдает кучу картинок и статей: «Выступление на фестивале «Небо над крышами», «Сбитый летчик». Презентация второго альбома», «Тур по городам Урала и Сибири», «Конфликт с лейблом», «Расторжение контракта и выплата неустойки», «Сингл получился именно таким, каким должен был быть»...
Растерянно перехожу по ссылкам. На каждом фото — со сцены ли, из студии — я вижу небожителей: ярких, красивых, свободных. Веселую троицу ребят с Яриком в авангарде. На некоторых кадрах рядом с ним улыбается Элина, и ее бездонные глаза лучатся счастьем. Только Юры... нигде нет.
Автобус тормозит, из динамиков раздается название нужной остановки. Прихожу в себя, хватаю рюкзак и с пробуксовкой выскакиваю из загазованного салона.
Рабочий район утопает в благостном покое почти майского утра, мрачные стены шараги с коричневыми оконными рамами окутаны зеленой дымкой тополей и берез. Прошедшие сутки отлетают на задворки памяти, рассеиваются, как несбывшийся сон: вот она — настоящая жизнь. Моя, собственная, персональная реальность — безрадостная, запущенная, грязная. Черные клумбы, обложенные обломками кирпичей, прошлогодняя листва поверх проклюнувшейся травы и ощетинившийся кольями ржавый забор.
Еще слишком рано, заходить внутрь и мозолить глаза вахтерше — весьма вредной и въедливой бабке — никакого желания нет. Зато на погнутом ограждении в гордом одиночестве восседает Геля и, смачно затягиваясь сигаретой, ожидает своих приспешниц. Скрипнув зубами, иду к ней: есть дело.
— О, Шелби, Шелби! — оживляется она и кудахчет как курица.
Для девиц из группы я являюсь кем-то вроде дикой зверюшки — опасной и непредсказуемой, но загнанной в клетку железной дисциплины. В зверюшку можно тыкать палочкой и наблюдать за реакцией, главное — вовремя отдернуть руку и избежать укуса острых клыков.
Ненавижу эту суку, но иногда испытываю солидарность — сродни той, что случается у пассажиров идущего ко дну корабля. В конце концов, всех нас ждет примерно одинаковое дерьмо — квартира в хрущевке, муж-придурок и куча детей...
Когда-нибудь, когда я отброшу понты, смою в толчке лезвие и повзрослею.
— Чем порадуешь? — Геля затягивается и выдыхает дым через ноздри, а я, выдержав театральную паузу, сбрасываю с плеча широкую лямку и достаю на свет божий ворованный кардиган. Ее мутные глаза проясняются, в них вспыхивает хищный огонь. — Вау... Сколько?
— Пять! — отрезаю я.
— Не борзей, Кирюх, четыре! Он легально в секонде восемь стоит...
— Ну тогда иди и покупай за восемь... — комкаю тончайшую шерстяную ткань и запихиваю назад. Геля приходит в ужас, проворно поднимает огромную, обтянутую джинсами пятую точку и, порывшись в кармане, протягивает мне оранжевую бумажку.
Бабло у нее не переводится. Просто потому, что каждое утро она и ее беты трясут дань с перваков и прочих нерешительных личностей.
Перенимаю купюру, покрутив ее в пальцах, удовлетворенно прячу в рюкзак. Передаю многострадальную шмотку и падаю на ржавую загородку — поболтать с ровней, послушать последние сплетни, проветрить мозги и изгнать из них несбыточные мечты.
Однако треп Гели скучен, туп и поистине ужасен — через каких-то десять минут я чувствую удушье, оторопь и страстное желание сбежать. Общаться с ней — все равно что вглядываться в канализационный коллектор, рискуя надышаться ядовитыми испарениями, упасть в него и сдохнуть.
Снова переключаю внимание в телефон. Меня интересует любая инфа о Юре, но интервью охотно раздает Ярик — едва заметно дергаясь, умопомрачительно улыбаясь и провоцируя в моей душе волну тепла.
— О, Кирюх, музлом увлеклась? — мычит Геля, растаптывает резиновой подошвой ни в чем не повинный окурок и, сражая меня мерзким запахом табака, заглядывает в экран. Быстро прикрываю его ладонью, но она, несмотря на отсутствие интеллекта, умудряется уловить суть поискового запроса и озадаченно на меня пялится.
— Ты их знаешь? — отпираться бесполезно, и я решаю воспользоваться моментом.
— Ой, это ж главные звезды города. Не слушаю такое, но в прошлом году ходила с бывшим на их концерт. Вот этот вот мальчик, Оул... — она постукивает обгрызенным ногтем по пластику чехла. — Вообще топ...