Испытание весной (СИ)
— Поня-ятно, — протянула Женя. — Скажите проще: юным романтически настроенным дурочкам только дай повод, потом не разгребешь последствий, так уж лучше подождать, пока вырастут да поумнеют. Сильви! — повернулась она к замершей, как мышка, девочке. — Не разочаруй нас, дорогая. Мы-то, сама видишь, считаем тебя достаточно разумной, чтобы ты узнала о столь сомнительных обычаях уже сейчас.
— К тому же девушке нужно понимать, чего можно опасаться в эту ночь со стороны слишком назойливого поклонника, — добавила тетушка Гелли. — Моя матушка рассказала мне обо всем, когда я была немного помладше Сильви, она считала, что от незнания беды случаются куда как чаще, чем от лишнего знания.
— Знания лишними не бывают, — ввернула Женя. И тут ей пришел в голову гораздо более актуальный, на ее взгляд, вопрос, чем древние свадебные обряды и прочая мистика. — Тетушка Гелли, а растолкуйте-ка мне, праздник уже совсем скоро, а вы до сих пор не затащили меня к портному? С чего бы такое счастье?
— О, дорогая, это тоже традиция. Ты наденешь то платье, в котором пережила самые счастливые моменты ушедшего года. Кстати, выбрать и впрямь пора, вдруг понадобится привести его в порядок.
— Хорошая традиция, вспомнить все счастливое, что было за год, — Женя встала и подошла к окну. — Ладно, в моем случае за полгода, но все равно, пожалуй, не так-то просто выбрать.
За окном сияло солнце, сад кутался в легкую розоватую дымку цветущих яблонь, в траве желтели одуванчики, а один, ранний и шустрый, уже белел «парашютиками». «Дома весна была не так заметна», — Женя покачала головой, вспомнив главную примету городской весны — вылезшие из-под стаявшего снега россыпи окурков, пустых бутылок, пивных банок, смятых пластиковых стаканчиков и прочего мусора. Здесь такого не было — ну, или она не видела, все же фор Цирренты жили в аристократической части города. Женя даже не знала, есть ли здесь трущобы; впрочем, и граф, и Ларк говорили ей, что простой люд в Андаре не бедствует: работы хватает всем, было бы желание трудиться.
Проплыл в вышине птичий клин, и вспомнилось, как такой же видели на пикнике; граф сказал — утки, к северному морю летят. Еще пошутил: «Не романтично, барышни друг дружке хвастают, когда лебедей заметят», — а Женя пожала плечами, мол, было бы, чем хвастать. А славно они все же отдохнули. Костер, шашлык, игра в мяч и воланы… Граф, кстати, оказался умелым и азартным игроком, так что к концу пикника Женя ног под собой не чуяла, но это было куда веселее балов или театра!
Пожалуй, это был действительно счастливый день. И платье, в котором она тогда была, ей нравится. И граф так на нее глядел…
— Ног под собой не чую! — Джегейль рассмеялась, тряхнула головой. В ее глазах, на разрумянившемся лице, на заплетенных по традиции в простую косу волосах плясали огненные блики. — Ох и весело же, даже не думала, что здесь такое бывает!
— Разве Гелли тебе не рассказывала?
— По ее рассказам я почему-то совсем не такое представляла!
«Она кажется сейчас почти незнакомкой, и в то же время…» — додумать не получилось: девушка схватила графа за руку и вновь увлекла в круг холо. По другую сторону от нее кружилась Гелли, запрокинув лицо к звездному небу, рядом мелькнул и пропал королевский гвардеец в обнимку с обворожительной Мирабель ди Тонншэре, кто-то из дам постарше с интендантом порта, еще гвардейцы с барышнями — граф не разглядел лиц в полутьме, да он и не приглядывался. Предпочитал смотреть на Джегейль.
Вилось вокруг костров холо, почти как в старые времена, стирая различия и соединяя души: сегодня все, кто мог стоять на ногах, проводили ночь за городом, не отгораживаясь каменными стенами. Проворачивалось звездное колесо в небе над священными дубами, определяя судьбы. Шумел ветер в ветвях, плескала река, в самый большой костер на вершине холма подкидывали и подкидывали сухих веток, и столб огня отражался в темной воде. И людская круговерть казалась принадлежащей этой ночи, растворенной в ней — так же, как темная река и звезды в бархатно-черном небе, и отражения этих звезд в воде, в зажженных людьми кострах и в глазах девушки, с которой он хотел танцевать в эту ночь.
Никогда прежде Весенний перелом не действовал на Варрена фор Циррента настолько глубоко и полно, не порождал подобных мыслей. Но, стоило ему удивиться собственному излишне романтическому настроению, как тут же, словно нашептанное кем, на ум пришло объяснение: «Время не приходило, а теперь пришло». Что ж, он знал достаточно, чтобы понять: раз так, нужно попросту отпустить себя и принять то, что принесет эта ночь.
Джегейль вцепилась ему в плечи, повисла, руки сами обняли ее за талию, и Варрен испугался, что сейчас девушка вывернется и уйдет, но та лишь рассмеялась:
— Простите, граф, голова закружилась. Что со мной вообще, не пила ведь, а как пьяная? Словно воздух пьянит.
— Такая ночь, — коротко объяснил он.
— И правда. Вот как раз думала: когда я сюда попала, вроде ж тоже праздник был? А разница — небо и земля!
— Нравится?
— Да, очень!
От дальнего костра потянуло ароматом жареного мяса, откупорили бочонки с сидром. Кто-то запел, кто-то засмеялся, и Джегейль вдруг подхватила мотив, вот только слова у нее были свои, непонятные, и граф вдруг остро пожалел, что не закрепил тогда, в самом начале, знание ее языка. Вроде бы незачем было, но…
— Пойдем, угостимся.
Джегейль кивнула, не прекращая петь, и развернулась, исхитрившись остаться в объятиях графа. Ее рука оказалась закинутой на его шею, его ладонь лежала на ее талии — в любую другую ночь совершенно непозволительная вольность как с ее, как и с его стороны, но сейчас казалось, что невозможно никак иначе. «Ох и балбес ты, братец», — прозвучал, словно наяву, голос Гелли, хотя сама Гелли, он видел, все еще оставалась в холо. «Ну балбес и балбес, что ж поделать», — мысленно согласился Варрен.
— О чем вы думаете? — спросила Джегейль. — Вы вдруг так нахмурились.
— Да ни о чем, ерунда.
— Надеюсь, не о делах!
Он рассмеялся:
— Клянусь, нет! Не в эту ночь.
— Вот и хорошо, а то и правда, вы совсем уж… женаты на своей работе. Нужно и просто жить иногда, знаете ли.
— Это уж как получается, сама понимаешь.
— Понимаю…
Отчего-то получилось, что они снова стояли лицом к лицу, очень близко друг к другу, почти обнявшись, а вокруг не было ни души. От танцующих холо они ушли, до костра, где ели мясо, запивая его сидром, так и не дошли. Голоса, песни и смех отдалились, и Джегейль вдруг сказала:
— Вы так смотрите, мне не по себе становится. Со мной что-то не так?
«Это со мной что-то не так», — признался себе Варрен и как будто в пропасть шагнул, запретив себе взвешивать «за» и «против», думать о последствиях, даже вообще думать:
— Ты станешь моей женой?
Отчего-то ждал, что девушка или отшатнется, или откажет тем безлично-вежливым тоном, каким говорила на эту тему с Ларком. Но она округлила глаза, так что брови вздернулись вверх, и спросила чуть слышно:
— Вы ведь не шутите? А как же… ну, мы вроде как близкими родственниками считаемся?
— Не настолько близкими, — шепотом ответил он, — вполне допустимо. Дочь двоюродного брата, да еще от чужестранки.
— И я думала, что не нравлюсь вам… в этом смысле?
— Мне нравишься просто ты. Какая есть. Но если сомневаешься… давай проверим?
Возможно, ему и самому нужно было проверить: до сих пор Варрен фор Циррент предпочитал дам постарше и попышнее, но, с другой стороны, все прежние пассии давно уже вызывали в нем лишь скуку. Что же касается Джегейль… Граф затруднился бы описать свое к ней отношение, но совершенно точно знал: никому другому ее не отдаст. Даже во благо короны.
Но целоваться с нею оказалось так, будто он помолодел лет на двадцать. Варрен коснулся приоткрытых губ нежно и осторожно, скорее ради девушки, чем ради себя: чтобы Джегейль попробовала и поняла, не противен ли он ей в таком качестве. Что ж, поняла она быстро. Нежность почти сразу уступила место страсти, тонкие руки обвились вокруг его шеи, Джегейль приподнялась на цыпочки, прильнув к нему всем телом, и углубила поцелуй, невольно заставив вспомнить, что она уже не невинная девица. Ее не смущал ни сам поцелуй, весьма откровенный, ни то, что она наверняка чувствовала желание Варрена, и когда она все же отпрянула, то сказала лишь: