Русская басня

ПЕСТРЫЕ ОВЦЫ
 
 
               Лев пестрых невзлюбил овец.
 
Их просто бы ему перевести не трудно;
 
       Но это было бы неправосудно —
 
       Он не на то в лесах носил венец,
 
Чтоб подданных душить, но им давать расправу;
 
А видеть пеструю овцу терпенья нет!
 
Как сбыть их и сберечь свою на свете славу?
 
             И вот к себе зовет 
 
       Медведя он с Лисою на совет —
 
             И им за тайну открывает,
 
Что, видя пеструю овцу, он всякий раз 
 
       Глазами целый день страдает 
 
И что придет ему совсем лишиться глаз,
 
И как такой беде помочь, совсем не знает. 
 
«Всесильный Лев! — сказал, насупяся, Медведь,— 
 
       На что тут много разговоров?
 
                 Вели без дальних сборов 
 
Овец передушить. Кому о них жалеть?»
 
Лиса, увидевши, что Лев нахмурил брови, 
 
Смиренно говорит: «О царь! наш добрый царь! 
 
Ты, верно, запретишь гнать эту бедну тварь —
 
       И не прольешь невинной крови.
 
Осмелюсь я совет иной произнести:
 
Дай повеленье ты луга им отвести,
 
Где б был обильный корм для маток 
 
И где бы поскакать, побегать для ягняток;
 
А так как в пастухах у нас здесь недостаток,
 
       То прикажи овец волкам пасти.
 
       Не знаю, как-то мне сдается,
 
Что род их сам собой переведется.
 
А между тем, пускай блаженствуют оне;
 
И что б ни сделалось, ты будешь в стороне». 
 
Лисицы мнение в совете силу взяло 
 
И так удачно в ход пошло, что, наконец,
 
       Не только пестрых там овец —
 
                 И гладких стало мало.
 
Какие ж у зверей пошли на это толки? —
 
Что Лев бы и хорош, да все злодеи волки.
 
 
БЕЛКА
 
 
          У Льва служила Белка.
 
Не знаю, как и чем; но дело только в том,
 
Что служба Белкина угодна перед Львом;
 
А угодить на Льва, конечно, не безделка.
 
За то обещан ей орехов целый воз.
 
Обещан — между тем все время улетает;
 
А Белочка моя нередко голодает 
 
И скалит перед Львом зубкѝ свои сквозь слез. 
 
Посмотрит: по лесу то там, то сям мелькают 
 
      Ее подружки в вышине;
 
Она лишь глазками моргает, а оне 
 
Орешки знай себе щелкают да щелкают.
 
Но наша Белочка к орешнику лишь шаг, 
 
      Глядит — нельзя никак:
 
На службу Льву ее то кличут, то толкают.
 
Вот Белка наконец уж стала и стара 
 
И Льву наскучила: в отставку ей пора.
 
      Отставку Белке дали,
 
И точно, целый воз орехов ей прислали.
 
Орехи славные, каких не видел свет;
 
Все на отбор: орех к ореху — чудо!
 
                 Одно лишь только худо —
 
           Давно зубов у Белки нет.
 
 
ЩУКА
 
 
 
           На Щуку подан в суд донос,
 
Что от нее житья в пруде не стало;
 
      Улик представлен целый воз,
 
      И виноватую, как надлежало,
 
      На суд в большой лохани принесли. 
 
          Судьи невдалеке сбирались;
 
          На ближнем их лугу пасли;
 
Однако ж имена в архиве их остались.
 
          То были два Осла,
 
Две Клячи старые да два иль три Козла;
 
Для должного ж в порядке дел надзора 
 
Им придана была Лиса за прокурора.
 
      И слух между народа шел,
 
Что Щука Лисыньке снабжала рыбный стол;
 
Со всем тем не было в судьях лицеприязни,
 
      И то сказать, что Щукиных проказ 
 
Удобства не было закрыть на этот раз.
 
Так делать нечего: пришло писать указ,
 
Чтоб виноватую предать позорной казни 
 
      И, в страх другим, повесить на суку. 
 
«Почтенные судьи!— Лиса тут приступила,— 
 
Повесить мало, я б ей казнь определила, 
 
Какой не видано у нас здесь на веку:
 
Чтоб было впредь плутам и страшно и опасно— 
 
      Так утопить ее в реке».— «Прекрасно!»— 
 
Кричат судьи. На том решили все согласно 
 
      И Щуку бросили — в реку!
 
 
КУКУШКА И ОРЕЛ
 
 
Орел пожаловал Кукушку в Соловьи. 
 
       Кукушка, в новом чине,
 
       Усевшись важно на осине.
 
       Таланты в музыке свои 
 
       Выказывать пустилась;
 
       Глядит — все прочь летят,
 
Одни смеются ей, а те ее бранят.
 
       Моя Кукушка огорчилась,
 
И с жалобой на птиц к Орлу спешит она. 
 
«Помилуй! — говорит,— по твоему веленью 
 
       Я Соловьем в лесу здесь названа;
 
       А моему смеяться смеют пенью!»
 
«Мой друг! — Орел в ответ,— я царь, но я не бог. 
 
Нельзя мне от беды твоей тебя избавить. 
 
Кукушку Соловьем честить я мог заставить; 
 
Но сделать Соловьем Кукушку я не мог».
 
 
БРИТВЫ
 
 
С знакомцем съехавшись однажды я в дороге, 
 
С ним вместе на одном ночлеге ночевал.
 
       Поутру, чуть лишь я глаза продрал,
 
И что же узнаю? — Приятель мой в тревоге: 
 
Вчера заснули мы меж шуток, без забот; 
 
Теперь я слушаю — приятель стал не тот.
 
       То вскрикнет он, то охнет, то вздохнет.
 
«Что сделалось с тобой, мой милый?.. Я надеюсь,
 
              Не болен ты».— «Ох! ничего: я бреюсь». 
 
«Как! только?» Тут я встал — гляжу: проказник мой 
 
У зеркала сквозь слез так кисло морщит рожу,
 
Как будто бы с него содрать сбирались кожу.
 
       Узнавши наконец вину беды такой:
 
«Что дива? — я сказал,— ты сам себя тиранишь. 
 
              Пожалуй, посмотри:
 
          Ведь у тебя не Бритвы — косари;
 
Не бриться — мучиться ты только с ними станешь». 
 
              «Ох, братец, признаюсь,
 
              Что Бритвы очень тупы!
 
Как этого не знать? Ведь мы не так уж глупы;
 
       Да острыми-то я порезаться боюсь».
 
       «А я, мой друг, тебя уверить смею,
 
       Что Бритвою тупой изрежешься скорей,
 
          А острою обреешься верней:
 
             Умей владеть лишь ею».
 
 
 
       Вам пояснить рассказ мой я готов:
 
Не так ли многие, хоть стыдно им признаться,
 
          С умом людей — боятся,
 
И терпят при себе охотней дураков?