Русская басня

ПОРОДА
 
 
             У барыни одной 
 
       Был пес породы странной 
 
   С какой-то кличкой иностранной.
 
Был он для барыни равно что сын родной: 
 
   День каждый собственной рукой 
 
Она его ласкает, чешет, гладит,—
 
       Обмывши розовой водой,
 
       И пудрит и помадит.
 
       А если пес нагадит —
 
Приставлен был смотреть и убирать за ним 
 
       Мужик Аким.
 
   Но под конец такое дело 
 
       Акиму надоело.
 
   «Тьфу, говорит, уйду я к господам другим! 
 
       Без ропота, свободно 
 
     Труд каторжный снесу,
 
   Готов служить кому угодно,
 
Хоть дьяволу, но только бы не псу!»
 
   Так порешив на этом твердо,
 
   Оставшись как-то с псом наедине,
 
   Аким к нему: «Скажи ты мне,
 
       Собачья морда,
 
С чего ты нос дерешь так гордо?
 
             Ума не приложу:
 
             За что я псу служу?
 
За что почет тебе, такому-то уроду?!»
 
«За что?— ответил пес, скрывая в сердце злость.— 
 
   За то, что ты — мужичья кость,
 
И должен чтить мою высокую породу!»
 
 
 
Забыл Аким: «По роду и удел!»
 
   Так ведь Аким — простонародье.
 
Но если я какого пса задел,
 
   Простите, ваше благородье!
 
 
СЫНОК
 
 
Помещик прогорел, не свесть конца с концом, 
 
Так роща у него взята с торгов купцом. 
 
Читателям из тех, что позлословить рады,
 
      Я сам скажу: купчина груб,
 
И рощу он купил совсем не для прохлады,
 
      А — дело ясное — на сруб.
 
      Все это так, чего уж проще!
 
Однако ж наш купец, бродя с сынком по роще, 
 
      Был опьянен ее красой.
 
Забыл сказать — то было вешним утром,
 
      Когда, обрызгана душистою росой, 
 
      Сверкала роща перламутром.
 
      «Не роща — божья благодать!
 
Поди ж ты! Целый рай купил за грош на торге! 
 
Уж рощу я срублю,— орет купец в восторге,— 
 
Не раньше осени, как станет увядать!»
 
Но тут мечты отца нарушил сын-мальчонок: 
 
«Ай, тятенька, гляди: раздавленный галчонок!» 
 
«И впрямь!.. Ребята, знать, повадились сюда. 
 
Нет хуже гибели для птиц, чем в эту пору!
 
Да ты пошто ревешь? Какая те беда?»
 
«Ой, тятенька! Никак, ни одного гнезда 
 
      Мне не осталось... для разору!»
 
 
 
      Что скажешь о сынке таком?
 
Он жадность тятькину — в количестве сугубом,— 
 
      Видать, усвоил с молоком,
 
      Был тятька — кулаком.
 
      Сын будет — душегубом!
 
 
ПЕС
 
 
 
        «Хозяин стал не в меру лих!
 
Такую жизнь,— сказал в конюшне рыжий мерин,— 
 
        Терпеть я больше не намерен:
 
        Бастую — больше никаких!»
 
И мерину в ответ заржали все лошадки:
 
        «Ты — прав, ты — прав!
 
        Стал больно крут хозяйский нрав,
 
И далеко зашли хозяйские повадки!»
 
        Бывалый мерин знал порядки.
 
        Он тут же внес на общий суд 
 
           Ряд коренных вопросов:
 
              Про непосильный труд,
 
Про корм из завали, гнилой трухи, отбросов 
 
(Сенца не видели, где ж думать об овсе?),
 
Про стариков, калек,— про тех, что надорвались... 
 
Лошадки обо всем в минуту столковались,
 
        А столковавшися, забастовали все!
 
        Хозяин промышлял извозом,
 
            Так потому его,
 
При вести о таких делах, всего
 
        Как будто обдало морозом.
 
        Но все ж на первых он порах,
 
Хоть самого трепал изрядный страх,
 
            Прибег к угрозам.
 
        Не помогло. Пришлось мудрить.
 
Лошадок пробует хитрец уговорить 
 
            Поодиночке.
 
        Дела на мертвой точке!
 
Хозяин — зол, хозяин — груб,—
 
        То бороду рванет, то чуб,
 
           И наконец с досады 
 
              Стал даже пить.
 
        «Ведь до чего же стойки, гады!
 
        Никак, придется уступить!»
 
        И уступил бы. Очень просто.
 
        Да — как бывает у людей:
 
На чистом теле вдруг короста! —
 
        Без скверного нароста 
 
        Не обошлось у лошадей:
 
В надежде выслужить почет, покой и негу
 
        Дал впрячь себя в телегу 
 
            Жеребчик молодой.
 
Вздыбились лошади: «Гляди, подлец какой!» 
 
        Родная мать, мотая головой,
 
            Сынка стыдила:
 
«Мать, братьев променял ты на щепоть овса! 
 
И как тебя на свет я только породила,
 
            Такого пса?»
 
        Меж тем хозяин ободрился,
 
        На «псе» на бойню прокатился,
 
Всех забастовщиков сбыл с рук — и дня не ждал: 
 
Скорей купил и впряг в погибельное дышло 
 
            Лошадок новых.
 
            Что же вышло?
 
        Жеребчик прогадал:
 
        Хозяин взял привычку 
 
        Пускать покорного скота 
 
            На всякую затычку.
 
Так «пес» не вылезал почти из хомута!
 
И каялся потом не раз он, горько плача,
 
            Да поздно. Под конец 
 
Жеребчик стал — куда там «жеребец»! —
 
Как есть убогая, заморенная кляча!
 
 
ПРАВДОЛЮБ
 
 
«В таком-то вот селе, в таком-то вот приходе»,— 
 
Так начинают все, да нам — не образец.
 
Начнем: в одном селе был староста-подлец,
 
Ну, скажем, не подлец, так что-то в этом роде. 
 
Стонали мужики: «Ахти, как сбыть беду?»
 
Да староста-хитрец с начальством был в ладу, 
 
Так потому, когда он начинал на сходе 
 
     Держать себя подобно воеводе,
 
     Сражаться с иродом таким 
 
     Боялись все. Но только не Аким:
 
         Уж подлинно, едва ли 
 
Где был еще другой подобный правдолюб!
 
Лишь попадись ему злодей какой на зуб,
 
         Так поминай как звали!
 
Ни перед кем, дрожа, не опускал он глаз,
 
А старосте-плуту на сходе каждый раз 
 
         Такую резал правду-матку,
 
Что тот от бешенства рычал и рвался в схватку,—
 
Но приходилося смирять горячий нрав:
 
         Аким всегда был прав,
 
И вся толпа в одно с Акимом голосила.
 
         Да что? Не в правде сила!
 
В конце концов нашел наш староста исход:
 
         «Быть правде без поблажки!»
 
Так всякий раз теперь Аким глядит на сход...
 
             Из каталажки.