Русская басня

  
Д.И. Фонвизин
 
ЛИСИЦА-КОЗНОДЕЙ
 
 
В Ливийской стороне правдивый слух промчался, 
 
Что Лев, звериный царь, в большом лесу скончался. 
 
Стекалися туда скоты со всех сторон 
 
Свидетелями быть огромных похорон. 
 
Лисица-Кознодей, при мрачном сем обряде,
 
С смиренной харею, в монашеском наряде, 
 
Взмостясь на кафедру, с восторгом вопиет:
 
«О рок! лютейший рок! кого лишился свет! 
 
Кончиной кроткого владыки пораженный,
 
Восплачь и возрыдай, зверей собор почтенный!
 
Се царь, премудрейший из всех лесных царей, 
 
Достойный вечных слез, достойный алтарей,
 
Своим рабам отец, своим врагам ужасен,
 
Пред нами распростерт, бесчувствен и безгласен! 
 
Чей ум постигнуть мог число его доброт,
 
Пучину благости, величие щедрот?
 
В его правление невинность не страдала,
 
И правда на суде бесстрашно председала;
 
Он скотолюбие в душе своей питал,
 
В нем трона своего подпору почитал;
 
Был в области своей порядка насадитель,
 
Художеств и наук был друг и покровитель...»
 
«О, лесть подлейшая!— шепнул Собаке Крот.—
 
Я знал Льва коротко: он был пресущий скот,
 
И зол, и бестолков, и силой вышней власти 
 
Он только насыщал свои тирански страсти.
 
Трон кроткого царя, достойна алтарей,
 
Был сплочен из костей растерзанных зверей!
 
В его правление любимцы и вельможи 
 
Сдирали без чинов с зверей невинных кожи;
 
И словом, так была юстиция строга,
 
Что кто кого смога, так тот того в рога. 
 
Благоразумный Слон из леса в степь сокрылся, 
 
Домостроитель Бобр от пошлин разорился,
 
И Пифик слабоум, списатель зверских лиц, 
 
Служивший у двора честнее всех лисиц,
 
Который, посвятя работе дни и ночи,
 
Искусной кистию прельщая зверски очи,
 
Портретов написал с царя зверей лесных 
 
Пятнадцать в целый рост и двадцать поясных,
 
Да сверх того еще, по новому манеру,
 
Альфреско расписал монаршую пещеру:
 
За то, что в жизнь свою трудился сколько мог,
 
С тоски и с голоду третьéго дни издох.
 
Вот мудрого царя правление похвально!
 
Возможно ль ложь сплетать столь явно и нахально!» 
 
Собака молвила: «Чему дивишься ты?
 
Что знатному скоту льстят подлые скоты?
 
Когда же то тебя так сильно изумляет,
 
Что низка тварь корысть всему предпочитает 
 
И к счастию бредет презренными путьми:
 
Так, видно, никогда ты не жил меж людьми».
 
 
  
И.П. Пнин
 
ЮЖНЫЙ ВЕТЕР И ЗЕФИР
 
 
«Какие всюду я ношу опустошенья:
 
Лишь дуну — все падет от страшных моих сил!—
 
Так, с видом гордого презренья,
 
Ветр южный кроткому Зефиру говорил.—
 
Крепчайшие древа я долу повергаю,
 
Обширнейших морей я воды возмущаю,
 
И бурь ужаснейших бываю я творец.
 
            Скажи, Зефир, мне, наконец,
 
Не должен ли моей завидовать ты части?
 
Смотри, как разнишься со мною ты во власти!
 
С цветочка на цветок порхаешь только ты,
 
Или над пестрыми летаешь ты полями;
 
Тебе покорствуют лужочки и кусты,
 
А я, коль захочу, колеблю небесами».
 
— «Тиранствуй, разоряй, опустошая мир,
 
Пусть будут все тебя страшиться, ненавидеть,—
 
С приятной тихостью сказал ему Зефир,—
 
Во мне ж пусть будет всяк любовь и благость видеть».
 
 
ТЕРНОВНИК И ЯБЛОНЯ
 
 
 
              Вблизи дороги небольшой 
 
              Терновник с Яблонью росли;
 
              И все, кто по дороге той 
 
                    Иль ехали, иль шли,
 
Покою Яблоне нимало не давали:
 
                    То яблоки срывали,
 
                    То листья обивали.
 
              В несчастье зря себя таком,
 
Довольно Яблоня с собою рассуждала;
 
                                  Потом 
 
                    Накрепко предприняла 
 
              Обиды все переносить 
 
              И всем за зло добром платить. 
 
Терновник, близ ее в соседстве возрастая 
 
И злобою себя единою питая,
 
                    Чрезмерно тем был рад,
 
Что в горести, в тоске нет Яблоне отрад:
 
«Вот добродетелям твоим какая мзда!
 
              Вот что за них ты получила!
 
Но если б ты, как я, свою жизнь проводила,
 
              То б ни несчастье, ни беда 
 
Не смели до тебя вовеки прикасаться.
 
              Ты стала б, как и я,
 
              Покоем наслаждаться».
 
Терновник, Яблоне слова сии твердя,
 
Над муками ее язвительно смеялся.
 
Но вдруг — откуда, как, совсем не знаю — взялся 
 
              Прохожий на дороге той 
 
              И, Яблони прельстясь плодами,
 
              Вдруг исполинскими шагами 
 
       Подходит к ней и мощною рукой 
 
                    Все древо потрясает;
 
       Валятся яблоки сюда, туда,
 
К ногам Терновника иное упадает.
 
                    Прохожий же тогда,
 
Не мысля ни о чем, лишь только подбирает;
 
И как-то невзначай за терн он зацепляет — 
 
Мгновенно чувствует он боль в руке своей,
 
Зрит рану и зрит кровь, текущую из ней,
 
                                И чает,
 
       Что сея злее раны не бывает.
 
                    Правдива ль мысль сия?
 
Кто хочет, тот о том пускай и рассуждает: 
 
              Рука его, а не моя.
 
                    Но это пусть всяк знает.
 
              Что в гневе, в ярости своей 
 
Прохожий до корня Терновник отсекает.
 
 
 
                    Читатель! В басне сей 
 
                    Ты можешь видеть ясно,
 
Что люди добрые хоть терпят и ужасно, 
 
Хоть сильно гонят их, однако ж почитают, 
 
Злодеев же тотчас немедля истребляют.