Месяц Аркашон
Судьба человека где-то записана. Хранится на неведомом жестком диске. Человек не знает, что стрясется с ним через час и через год, но вообще-то это уже записано. Иначе бы откуда валилось нам на голову столько совпадений-предопределений? Заглянуть в файл невозможно, он не для человека и не на человечьем языке, даже и мечтать глупо. И вредно: страшно ведь узнать конец цитаты. Но зачем-то хочется верить, что запись эта недоступная — есть. Без нее как-то совсем уж холодно и одиноко. Человек не хочет думать, что его жизнь — случайна. Что она вьется бухтой-барахтой, а не согласно важному замыслу.
Да, сам человек ничего не умеет поделать со своей жизнью и историю личную свою проживает строго однажды. Было бы весьма благородно со стороны какого-либо великого режиссера типа Феллини снять перед смертью фильм на пленку, которая очищается при воспроизведении. Возможен только один сеанс: тыща счастливчиков смотрят фильм, который исчезает по ходу трансляции. Видеозапись, разумеется, запрещена завещанием. Разумеется, какой-то самоделкин с помощью суперминикамеры запись все-таки производит, но и его пленка оказывается пуста. Или не пуста, но тут же умирают волнистые попугайчики, подружка, мама подружки и пр., пока самоделкин не догадывается уничтожить запись. Не всякое заклятие можно снять.
Я обожаю кладбища. И буколические сельские, скромно похованные по рощам. И напыщенные — посмертное фанфаронство скорее умиляет, нежели раздражает — Города Мертвых: скажем, парижские парки склепов и обелисков, похожие сверху на послания, адресованные космическому разуму. И лаконичные, что команда «пли!», воинские: геометрические шеренги крестов или даже всего лишь плоских табличек, вставленных в землю, как карточка в бэйджик. Тело гниет, кормит червячков и траву, а душа в это время испаряется. Темное, плохое, тяжелое впитывает милосердная почва, а воздух пропитывается светлым, славным, легким. Кладбищенский воздух полон грез и слез, снов и страданий. Серебряного смеха и прозрачной печали. Всего, что отличает нас от животных, от механизмов, от красных туш доктора Козелика.
В детстве, убивая лето в деревне у маминых родителей, я отлынивал от игр со сверстниками и часами слонялся по окрестному погосту. Фамилии и имена обитателей могил я старательно выговаривал по слогам, воображая, что так и вызывают духов. Как величали того магистра астрономии, чья могила пришлась мне по сердцу больше других, я запамятовал, но меня необычайно волновало, что здесь обрел покой настоящий магистр астрономии, пастырь небесных медведей. Небогатая его могила всегда была ухожена, и я часто сидел с травинкой во рту, опираясь на магистров камень. Передо мной высились два дуба-ветерана, и я, понимая, что место под ними — прекрасная площадка для будущих захоронов, не раз фантазировал, для кого Господь придержал это место. Быть может, для меня? Вскоре под одним дубом закопали бабушку, а еще через год под другим — деда. Тогда я уверился, что между мною и миром мертвых существует если не магическая связь, то взаимопонимание. В средние века, между прочим, у нас в Европке кладбища разбивали прямо на городских площадях. Днем меж крестов гульбанил рынок, ночью совокуплялись молодые озорники. Ни живых, ни мертвых соседство не смущало.
На похороны деда и бабушки меня не возили по малолетству или, может, занятости в школе. Никого из близких друзей мне провожать в последний путь не доводилось: гробы пошли, когда я уже слинял на Запад. Так что на скорбные церемонии я всего-то попадал — одной руки перебрать хватит. И все к малознакомым покойникам. И вот, с интервалом в три или четыре дня, я оказываюсь на двух похоронах кряду. Зарыли в Планету Дождя (во время обоих похорон шел дождь) двух небезразличных мне людей. Один из них похитил меня и подложил под нож Венецианского Хирурга. Враг, можно сказать. Но, глядя, как скрывается в яме, чей неровный прямоугольник напоминал хохочущий рот, черный гроб, я не чувствовал злорадства или освобождения. Другой, то есть другая, увозила с собой через Стикс энный объем моей спермы. Но, провожая в земную пазуху обтянутую неприятно розовым, как клубничный гандон, домовину, я не горел утратой. И символы — дескать, начинают спускаться в Аид твои женщины — меня не терзали. В обоих случаях я переживал острое чувство обыденности. По утрам солнце встает, а человек умывается и опорожняется. Муравей влачит соломинку в муравейник. Птица дважды в год далеко летает. Люди умирают, людей прячут в земле.
И просоленного до мездры мужлана, и хрупкую девушку хоронили без родственников. Его предки давно оставили временный мир, а жен и детей он не нажил. Про нее и вовсе ничего не удалось выведать: ни единого документа, ни единой ниточки к близким. Я так и не узнал ее фамилии. Обе траурные заботы взял на себя и, надо признать, добросовестно исполнил муниципалитет. А родные — ну так что родные…
Самый безутешный супруг — и тот утром почистит зубы. Добудет пасту из тюбика, чье пластиковое тело еще бережет вмятины, нанесенные мертвыми ныне пальцами. Эльза рассказывала мне такую теорию: раньше люди переживали смерть легче потому, что семьи были большими, дети вылуплялись взводами и потерять половину личного состава жалости не составляло. А теперь смерть переживается легче потому, что фатально возросло количество событий. С нами происходит так много всякой всячины, что даже костлявая имеет право, условно говоря, лишь на 15 минут владычества над душами задержавшихся на Земле. И раньше, короче, смерть переносилась легче, и сейчас — легче. Провожающих на похоронах практически не было. На первые почему-то пришли Фиолетовые Букли. На вторые — Эльза. Я ее не узнал. Высокая дама без возраста в ниспадающих черных одеяниях, в черном капюшоне. Лицо бледное и бесстрастное, как у нераскрашенной статуи. Молчаливая долгая молитва. Поняв, что это Эльза, я почему-то взмахнул руками, как ветряная мельница. Видимо, пресек безотчетный порыв подойти. Зачем она здесь? Присутствие ее странно меня возбудило. Мне захотелось станцевать, двинуть пафосный спич, спрыгнуть на крышку гроба. Пока я бодался с нахлынувшими страстями, Эльза исчезла.
Скоро я тоже незаметно ухожу с похорон и у поворота на аллею, где похоронен Утоплый Муж, едва не наскакиваю на Эльзу. И опять хочу подойти, и опять обрываю себя. Зайти к Мужу? Я не был у него после двух первых неудачных визитов. Может быть, получится с третьего раза. Но не сейчас.
Путь от погоста в Нижний город лежит мимо виллы «Эдельвейс»: я не взгляну в ее сторону. Я захожу в «Монопри» за «Дэсперадос» и рулю на пляж. В поисках мест, где меня трахнула Пухлая Попка и исколбасили толстяки. Это небезопасно, Мориса еще не поймали. Но я хочу видеть, в какой форме свернулись водоросли в этих точках. Возможно, мне будет спущен какой-нибудь важный знак. Хочу и не нахожу — ни точки секса, ни точки войны. То ли здесь, а то ли там, а то ли сотней метров на Восток. И не были ли эти два места одним? Я иду к вокзалу. На всех столбах — ксероксы морды Мориса. За его сплющенный котелок обещано 10 000 евро. Я бы не дал за его жизнь и десяти. С другой стороны, это цена моей безопасности: и при таком взгляде цифра безбожно занижена. Кинозал «Олимпии» завтра закрывается на ремонт. На вокзале нет кофейного автомата. В то утро память меня обманула. Как бы я обломался, доперевшись до станции и не обнаружив теплого пойла! Полтора евро у Рыбака похищены зря.
Я никак не могу восстановить название одного раннего фильма Ежи Сколимовского. Короткометражки, герой которой теряет жену на финише свадебного путешествия. Молния убивает жену. Вдовца переклинивает, и он повторяет весь маршрут в обратной перспективе. Заходит в те же музеи и магазины, где совсем недавно был с Ней. Заказывает те же десерты в тех же кафе. И танцует. Передвигается косым журавлиным шагом. Закинув руки за голову, вращается на площадях у зеленых фонтанов, которые так хороши в контражуре. Встречные шарахаются от него. Меня так потряс его вольный танец, что, кажется, именно тогда я подумал о таком аттракционе: танцевать кино. На перекрестке Отрицания под мелким дождем я вторично исполняю умирающего кита. На этот раз — без истерики. На мокрый асфальт не падаю. Балансирую, как водоросль в воде. Кит-убийца таит надежду, что меж молний гарпунов можно утечь, как меж дождевых струй. Меня никто не видит: улица пуста, и в окрестные окна никто не выглядывает, я бы почувствовал. Как я всегда чувствую того небесного оператора, который ежесекундно снимает нас: снимает — и показывает другим.