Негодная певица и некромант за клавесином (СИ)

Меня учили теории, а на практике показывали только самые простенькие упражнения, выполнение которых благотворно для здоровья. До сих пор стыдно — я стащила у учителя тетрадку и тайком тренировалась по его записям.
Тетрадка где-то потерялась…
— “Система” забирает долю энергии каждый раз, когда маг пропускает через себя силу.
— А ты будешь забирать радость?
— Не радость, а энергию, которую даёт тебе радость. И я тоже не буду забирать все твои силы, только десятую часть.
— Звучит не очень.
— Конечно, лучше слить свою жизненную энергию в пустоту и сдохнуть, — кивает она с самым серьёзным видом.
Издевается…
Я колеблюсь. Я очень хорошо уловила: может, контора “Система” и выжимает души, заставляя пропускать через себя огромные потоки магии, но Азири Ра со своим “Бюро” идёт дальше, она хочет куда более тонкую энергию, она хочет жизненную энергию.
В здравом уме соглашаться на подобное нельзя ни при каких обстоятельствах.
Только факт в том, что у меня жизненные силы кончились.
Я распорядилась своей жизнью… Да никак я не распорядилась. Позволила решать другим и была послушной куклой. А кукла, она ведь фарфоровая, неживая. Ничего удивительного, что жизнь ушла.
— Десятую часть?
— Да.
— А если у меня не получится стать певицей?
— У тебя три года. Не справишься, значит, умрёшь. А я заберу энергию твоей жизни.
Чудовищное предложение, но…
— Я согласна, — мне действительно нечего терять.
— Сделка?
— Сделка.
Я теряю сознание. Я вдыхаю запах молодой травы, оседаю по стене здания на мостовую. Я успеваю заметить, как с противоположной стороны улицы ко мне бросается патрульный. Мир меркнет, но полностью чувства не отключаются. Я будто погружаюсь в осознанное сновидение, в котором я возвращаюсь в купель.
Над головой голубое-голубое небо. Я, раскинув руки, лежу на поверхности священной воды. Тело кажется настолько тяжёлым, что я не могу пошевелиться, только дышу. Надо мной пролетает пёстрая птица. Наверное, она садится неподалёку на куст. Я её не вижу, но слышу, как она запела.
Вода смывает тревоги, сомнения, и я пытаюсь представить, каково это — прожить свою жизнь, исполнить свою мечту.
Тело становится настолько тяжёлым, что вода больше не в силах меня держать, и я постепенно погружаюсь. Вода заливает живот, грудь. В последнюю очередь — лицо.
Я тону всё быстрее, но страха нет, потому что воды больше нет. Перед глазами задом наперёд стремительно проносится моя жизнь, словно незримое нечто тянет меня в прошлое. Я вижу врачей, которые пытались понять, что со мной, вижу, как отказываюсь пойти на премьеру, потому что слишком устала, хотя весь день ничего не делала, вижу наш переезд, вижу прощание с родителями, и вижу свадьбу.
Время течёт бурным потоком, и вот я незамужняя, готовлюсь к объявлению помолвки, смотрю на себя в зеркало и в глазах уныние. Я не хотела замуж за Берта.
Нет, он не был мне неприятен. Симпатичный, галантный, предупредительный, всего на пару лет старше, одобренный родителями…. Даже после того, как Берт расторг брак, я не виню его — он больше года возил меня по самым разным клиника и отказался от меня, лишь когда стало окончательно понятно, что я не дам ему наследника.
Дело не в том, что Берт плохой. Дело в том, что я не люблю Берта.
Когда он прикасался ко мне — он всегда был нежен и аккуратен — мне было до отвращения неприятно, и я чувствовала себя виноватой, ведь он муж, законный супруг. Я с трудом сдерживалась и при любой возможности уходила в отдельную спальню.
Тоска…
Но ведь всё ещё можно исправить!
Только как? Я пошла замуж за Берта, потому что так сказали родители. Как бы я не пошла? Я не представляю, как жить самостоятельно. Если я отказываюсь идти замуж и начинаю решать за себя, то куда я пойду?!
Пойти не трудно.
Допустим, я бы сняла дом. Но на что? Сперва меня содержали родители, потом Берт. У меня никогда не было своих финансов. На что я буду есть, одеваться, обуваться? В одном я уверена — родители денег не дадут, потому что нечего творить глупости.
 
— Помни, Карин, у тебя три года.
— Азири?
— Карин, я не расслышала. Что ты говоришь?
Мама?
Я вернулась?!
Глава 6
Ухватившись за край столешницы, я с трудом удерживаюсь от падения. Ноги подкашиваются, колени дрожат, и я едва не сползаю на пол. Грохочет по столешнице сбитый рукой флакончик, я хватаю ртом воздух.
Шагнув, я опускаюсь на пуфик и облокачиваюсь на стену. Тело сводит жёсткой судорогой, и я едва не кричу.
Я сглатываю.
— Мама…
Она входит.
— Карин? Что такое? Почему ты до сих пор без серёжек? — спрашивает она с искренним беспокойством. Только я запутываюсь и не понимаю, это беспокойство обо мне или о ещё не надетых украшениях?
По телу проходит новая судорога, но гораздо мягче, я почти не замечаю боль. Похоже на то, как если бы я пережала в неудобной позе руку, а потом резко выпрямилась, и по сосудам хлынула кровь. Только сейчас бежит не кровь, а жизненная сила, и не по руке, а по всему телу. Болезненно и одновременно бесконечно приятно…
Боги, во мне столько силы! Я буквально горю ею. Я могла бы весь мир перевернуть.
И я так бездарно погасла…
Мама протягивает мне золотые гвоздики с висюльками-дождиком.
День, точнее — я бросаю взгляд в окно — вечер, я знаю. Через час начнётся званый ужин, на котором наши, моя и Берта, семьи объявят о помолвке. Конечно, помолвка не свадьба, но допускать её незачем. Я вернулась идеально вовремя, чтобы возразить.
Возразить? Я пробую незнакомое слово на вкус. Оно звучит пугающе. А может, не возражать?! В условиях сделки про Берта ни слова. Я должна стать певицей, но буду я при этом женой Берта или нет, значения не имеет. Я могу…
Нет!
Я чуть не подпрыгиваю от ужаса перед собственными мыслями. Могу сдаться и выйти замуж за него?! Сказать “да” в солнечный полдень, чтобы через несколько часов, поздно вечером оказаться с Бертом в спальне, снова почувствовать его руки на своей коже. Нежные, предупредительные, но такие отвратительные прикосновения… Да меня одна мысль, что это повторится, уже убивает.
Никакого брака с Бертом.
— Мама, я доверяю вам с папой, поэтому молчала, но сейчас я поняла, что не хочу за него замуж.
— Карин, ты чего? — мама с улыбкой обнимает меня за плечи и целует в лоб. — Волноваться в такой день нормально. Не переживай, мы с тобой, мы с папой любим и поддерживаем тебя.
— Мама, я не волнуюсь, я говорю серьёзно. Я представила, как оказываюсь его женой, как должна находиться рядом с ним, и мне от одной мысли плохо.
— Карин, у нас сейчас нет времени. Мы с тобой обо всём поговорим после ужина, хорошо? Помолвка не свадьба, тебе не нужно будет находиться с Бертом ни сейчас, ни завтра.
— Мама, ты меня не слышишь? Я отказываюсь выходить за Берта! Не надо. Объявлять. Помолвку.
Мама отстраняется. Её взгляд, по прежнему полный любви и доброты, становится строгим:
— Карин, возьми себя в руки. Помолвка — это очень серьёзно. Что мы должны сказать самому Берту, его отцу? Так не делается. А гости, которых мы пригласили? Ты представляешь, как мы будем выглядеть в их глазах? Ты понимаешь, о чём ты говоришь? Соберись и не подводи нас с папой. Всё будет хорошо.
А как я буду выглядеть в гробу? Что тогда гости скажут?
Мама совершенно не воспринимает мои слова всерьёз. Возможно, она вообще не сможет меня понять. Мама всегда и во всём следует за папой, их брак был устроен их родителями. Иное для неё просто немыслимо. Я не знаю, счастлива ли она, но она точно не несчастна, и папу она… любит. И он её. Он заботится о ней, как о родном человеке.
Ничего удивительного, что мама меня не поймёт.
Надо быть хорошей девочкой и слушать старших, иначе… Кузина Эмилен, как рассказывают, влюбилась в вольного бродягу и сбежала с ним из дома, а он бросил её меньше, чем через год. Опозоренная, без шансов устроить свою судьбу с приличным человеком, Эмилен ещё и родила… “Не будешь поступать правильно, закончишь, как она”. Я слушалась и закончила гораздо хуже.