Спать и верить. Блокадный роман
— Абракадабр — патентованное чудовище. Маньяк, скажем, перепланировки. Главных залов он, конечно, не трогал, но все непарадное делит на два-на три. Здесь было семьсот помещений, когда он пришел — сейчас больше тысячи. Сортир, где Екатерина дубу дала, он просто замуровал. Залил цементом. Над каждым новым черепком от археологического горшка рыдает, нюхает, лижет — я не шучу. Лижет! С Тимуром эта история…
«Лижет» выразительно прозвучало. И «дубу дала».
А ведь лет ей не мало, если профессионально вглядеться, а кажется — мало.
— С Тимуром?
— А вы не знаете? Это волшебная история. — Сигарету она держала двумя пальцами, над плечом, на отлете, ноги установила крестом. — В ночь на 22 июня Хва-Заде вскрывал в Самарканде гробницу Тимура. Ну, Тамерлана. Хромого рыцаря. А есть легенда… была, то есть. Если гробницу вскрыть — грянет большая война. Что же? Вскрыли, вот вам и война. Нам скорее. Ну, ясно, иногда кто-то намекнет в полушутку. Хотя какие тут шутки. Абракадабр сразу — в ярость. Бороду дерет. Зама летом уволил, который совсем по другому поводу Тимура упомянул. Додумался на общее собрание, объявил, что вот легенда, есть такие сплетни, но мы атеисты и всякий, кто провокационные сказки, будет уволен с волчьим билетом… Но сам-то — сомневается. Я застала как-то — мечется в одиночку по двенадцатиколонному залу и бормочет: Тимура зарыть, Тимура зарыть.
Окурок просто бросила на пол, на паркет из семи берез. Окурок дымился, тушить его красавица не спешила. Дождалась, чтобы Максим наступил.
— Меня Елена зовут. А вас Максим, я знаю. Откуда? Вахтер же вслух документы читает. Пойдемте же. — Она взяла его под руку.
50
Для маскировки золотых шпилей и куполов ленинградских храмов создали бригаду из альпинистов, которых не так много осталось в городе. Большинство спортсменов ушло на фронт, кто-то погиб в ополчении, кто-то эвакуировался, кто-то сгинул в застенках. О Зине вспомнили благодаря следователю Павлу, о чем она никогда не узнала. Так она попала в бригаду, где с радостью встретила много старых друзей по восхождениям и стартам.
Сначала объекты красили: купол Исаакиевского собора, шпиль Петропавловки. Разливали из ведер краску, разработанную химиками, потом ползали спинами, растирали, чтобы плавно легла. С Петропавловки сковырнулся-разбился из-за неудачного крепежа Сева Щов, партнер Зины по юношеской команде. Никого не наказали и даже выделили немного спирта помянуть друга.
Старались-торопились, все любили свой город, а был слух, что Сталин приказал состричь шпили, если маскировка задержится. Как ножницами: фьюить — и нет. Кресты с колоколен сразу состригли на переплавку, но это и понятно, кресты религиозные — а вот шпилей было жалко. Выяснилось, что Адмиралтейский шпиль и Инженерного замка нельзя красить: там другая, особо тонкая позолота. Потом с нее не соскрябаешь без ущерба краску. Было принято решение одевать их в брезентовые чехлы. Это оказалось много труднее: закреплять альпиниста, закреплять чехол, на Адмиралтействе три чехла цепляли: отдельно шар, отдельно кораблик, отдельно сам шпиль. Только блок, чтобы держаться на веревках, ставили две недели, использовали аэростат. Он мог наколоться на острый угол фрегата и лопнуть, и на глазах Зины даже накололся однажды, она зажмурилась, но аэростат не подвел, выдержал.
— Ласточки прилетят весной, а иглы-то и нет, — сказала одна из альпинисток, когда шпиль исчез. — Ласточки первым делом летят глянуть, на месте ли игла.
Она же рассказывала, что внутри шара — золотая круглая кубышка с образцами всех монет, которые при Петре в Петербурге ходили. Но к ней нет доступа: секретный ключ потерян. Пока на шар чехол надевали, все посматривали, нет ли где рычажка какого.
Зарядили дожди, торопились, часами приходилось на ветру висеть на веревках, перчатки горели как бумажные, у всех на ладонях между большим и указательным пальцами сквозные раны образовались — «скорбуты».
А потом у Зины случилось так. На последнем объекте, на фильмохранилище, переделанном из церкви, ночной артобстрел перебил основной крепеж, и Зина полетела вниз, успела ухватиться за запасную веревку, и, сдирая кожу и мясо, дотерпела до земли, и, себя от боли не помня, понеслась вдоль Обводного канала.
Пришла в себя уже в госпитале. Ну, как пришла в себя: открыла глаза, двинула рукой, захотела есть. Но она ничего не помнила, кто она такая и как зовут, и не говорила. Доктора Юрия Федорович Рыжкова заинтересовал ее случай, он часто пытался наладить с Зиной контакт, но она так и не заговорила, только мычала неясно.
51
Со стен бесконечных залов глазели пустые рамы, и это было по-своему величественно, особенно в большом итальянском просвете, где рамы громоздились шпалерами, в три этажа до потолка. Будто человечество уже приспособилось строить прекрасные дворцы для искусства изображать, но сами картины рисовать еще не научилось.
По мозаичным полам шевелились сквозняками стружки и бумажные клочья, бликовали недоподметенные стекла. Группки сотрудников суетились с шедеврами. Пару раз промелькнул в проемах шустрый гном, волоча канделябр. Два усача бережно пронесли мертвого мальчика на дельфине. Снятая со стены, но еще не покинувшая раму, привлекла Максима ослепительно-северная картина.
Убегающие в полюс нагромождения льда, крошево айсбергов и торосов, на переднем плане как сахар на солнце, дальше — в синеватых тенях. В центре композиции, на зеркальной почти, так что зритель рисковал отразиться, ледяной глыбе — высокое распятие. Человек на кресте покрыт тонкой ледяной коркой: чуть больше снега, ветра, чуть меньше цельсия, и лед нарастет, мы уже не увидим лица, но сейчас еще можем рассмотреть его тонкие черты и уста, на которых застыло слово «вечность».
— Фридрих, — сообщила Елена, прижимаясь к Максиму плечом, словно от картины пахнуло холодом. — Немецкий романтик. Каспар Давид Фридрих. Абракадабр, мужчина южный, не хотел вывозить. Чуждый шедевр, говорит. Я едва уболтала. Волшебно, да?
Максим приобнял ее за талию.
— Так и называется — «Вечность». Вообще он для церкви рисовал. Не взяли, конечно. Скандал. Глубокая заморозка вместо грядущего воскресения. Имел проблемы с властями…
Взвыла тревожная сирена, несколько сотрудников сосредоточенно прошло через зал, издалека донесся невнятный рык академика, сквозняки оживились, бумажные клочья покатились к дверям, словно тоже в убежище.
— Я не хожу, — сказала Елена.
— Из соображений высокой статистики? — Максим уже слышал теорию, что вероятность погибнуть от авиабомбы не сильно выше вероятности смерти споткнувшись в канал или сухарем подавившись. Бомб сотни, домов тысячи, людей — пока еще миллионы.
— Да, пожалуй… Но не только. Мне рассказывал друг, инженер, что наши бомбоубежища в среднем на тройку с минусом. Вон в Гостинке рухнуло же. Сколько там? Пятьсот человек?
— Сто двадцать девять насмерть, — сказал Максим.
— Тоже до…… — она вновь выругалась, но на сей раз
Максима это не шокировало.
В следующем зале Елена встала у окна, прикуталась в белый пуховый платок, тончайший, из тех, что проскальзываются в кольцо. В ушах дорого дрогнули слезы сережек. Максим подошел сзади, опустил ладони ей на бедра, ниже бедер. Нащупал застежки чулок. Над крепостью пролетело в сторону фронта четыре наших истребителя. Следом торопливо еще один, запаздывающий. Отсюда казалось, что Нева не движется, застыла пока тревога.
— Кажется, я в последний раз это вижу, — медленно произнесла Елена.
— Почему? — дыхание у Максима уже сбивалось. Ему тоже хотелось быть спокойным и неспешным, но сдерживалось — с трудом.
— Чувствую. Или меня не будет, или этого… не будет. А скорее, останусь просто на Урале. Я не была там, но уже вижу такой… дом на горе. Я часто заранее знаю, что случится. Это у всех людей развито, только с разной силой и не про все. Вот ты же сразу почувствовал, что у нас с тобой… сегодня?