Спать и верить. Блокадный роман

— Мамушка! — вскликивала тогда Варенька.
Мама очнется, успокоится, вполне разумно поговорит. А потом снова на нее как найдет! Пыталась, в частности, кресло-качалку на черную лестницу вытащить, там качаться, в темноте среди нечистот.
Варенька позвала Максима на маму глянуть. Гот, конечно, пошел, хотя в расстройствах разума никоим образом не разбирался, и психиатров-то в блокаду ищи-свищи.
При Максиме мама была здравая, точно назвала его по имени, благодарила за помощь: в общем, без признаков.
— Вы на нее хорошо действуете, — шепнула Варенька.
Уже уходил, как в коридоре подкатилась колобок-старушка из соседей, бесцеремонно дернула за рукав.
— Эй, офицер! Айда на кухню переговорить.
— А вы откуда знаете, что я офицер? — Максим здесь в форме ни разу не появлялся.
Патрикеевна лишь усмехнулась. На кухне уже ждала Генриетта Давыдовна, смущенно представилась. И Варенька с ними.
— Военный совет, — сообщила Патрикеевна. — Все дееспособные в сборе. Значит, так, друзья-товарищи. Наша жиличка эвакуированная Петрова намерилась свою дочь малявку Лизу продать людоедам. И, боюсь, скоро, так что необходимо сегодня же ее арестовать, товарищ офицер.
— Нет-нет-нет, — вскрикнула Варенька, вспоминая приснившуюся без зрения песню.
— Лизоньку! — схватилась за сердце Генриетта Давыдовна.
— А… откуда у вас такие сведения? — осторожно спросил Максим.
— Разговоры ведет, что другими жертвовать надо. Место в эвакуацию хочет купить, а денег нет. Варваре вещий сон был, подтверди. А главное — я видала, как она в развалинах с людоедом сговаривалась. Он малявку ощупывал, как цыган лошадь, и еды дал, велел подкормить. Боюсь, завтра назначено забирать.
— А как вы определили, что тот человек людоед?
— Что я, людоеда не отличу? — обиделась Патрикеевна. — Я в этом городе не в первый голод.
— Я верю, конечно, — задумался Максим. — Но, мне кажется, доказательств недостаточно.
— Органам доблестным доказательства нужны, докатились, — рассмеялась Патрикеевна. — Хорошо, айда в коридор. Вот это ее пальто на вешалке, у нее два, продавать сегодня собиралась, в коридор вынесла да на вешалке забыла. Ее пальто?
— Её-её, — подтвердили Генриетта Давыдовна и Варенька.
— А что в нем в карманах, знаете? Я свое рядом повесила, и случайно ей в карман руку сунула. Бывает так — сунешь случайно…
— И что там?
— Листовки фашистские, что еще. Одна листовка-пропуск для сдачи в плен: дескать, если предъявить, то не обидят и накормят. А вторая про бобовые культуры.
— Про бобовые культуры?
— Ну! Разные стишки. «Чечевицу съедите — Ленинград сдадите». «Съешьте бобы — готовьте гробы». Как-то еще про горох.
— Это листовка старая, сан дут, — рассудила Генриетта Давыдовна. — Когда еще бобы были. Откуда сейчас бобы?
— Значит, долго хранила! — подтвердила Патрикеевна. — И пропуск хранила. Две листовки на кармане! Если мало, в другом можно поискать. Достаточно арестовать? Не арестуешь, я с утра сама в Большой дом пойду с изветом, как честная советская патриотка. Только, боюсь, малявку уже схряпают. Офицер, я от себя готова заявление писать, что случайно в карман залезла. Телефон дежурный у домоуправши есть. Петрова через полчаса заявится.
Тут сама Лиза из комнаты дверью скрипнула, до кухни дотопотала: что за собрание?
Генриетта Давыдовна всплеснула, сделала Лизе суетливое утю-тю.
«Патрикеевна права, — шепнула Варенька и заплакала. — Я чувствую».
— Только в заявлении не надо про карман, — сказал Максим. — Подозрительно. Проставьте, что она среди вас листовки распространяла, вела агитацию. А в карман мы уже с понятыми, как бы и не знали, что листовки там.
— Верно мыслишь, служивый!
Эвакуированная Петрова, когда забирали, лягалась, плевалась, орала на пол-Ленинграда, в один момент вырвалась и почему-то влепила подзатыльник Вареньке. Ну, не почему-то, а потому что понятая Варенька ближе всех случилась. И Лиза рыдала, не понимая что как, беззвучно почти, ручьями.
— Максим Александрович, — сказал сотрудник. — Ребенка в детдом только утром, сейчас никак.
 
— Хорошо, я сам, — кивнул Максим.
Ушли, увели.
— В детдом! — горько охнула Варенька.
— Лучше чем в пасть, — заметила Патрикеевна.
— А я ее удочерю, — сказала вдруг Генриетта Давыдовна, сама не поняв, что сказала.
— Оппаньки! — Патрикеевна аж подпрыгнула.
— Ой! — захлопала в ладони Варенька. — Только как же вы справитесь?
До Генриетты Давыдовны постепенно дотек смысл ее слов. Отказаться было не поздно, Лиза ничего не поняла, будучи остолбененной. Остальные бы не осудили: такая обуза! Мало ли, брякнула в шоке, не взвесив.
— Удочерю! — решительно сказала Генриетта Давыдовна и тут же проявила несвойственную здравость. — Вы поможете с документами, Максим Александрович?
— Я… Помогу, — Максим тоже растерялся. — И с продуктами, сколько получится… Много не обещаю…
Еще, значит, баба на воз.
— Да выдюжим, — сказала Патрикеевна. — Я подключусь. А помрет, так лучше у нас, чем в вашем блохоприемнике.
Варенька плакала. Какая Генриетта Давыдовна молодец, всем на зависть! И Максим! И Патрикеевна, как сообразила! Она бы, Варенька, не сообразила. Не достает ей, как ни крути, нравственного опыта.
— Что же с Петровой будет? — спросила.
— Все. В смысле, ничего… ну, в смысле, ее не будет.
Лиза протягивала вверх куклу, всем показать. Смастрячила из чего-то для Зои красную шапочку.
  
234
 
Лично Михал Михалыча Рацкевича больше всего выводили из себя преступления, связанные с алкоголем. В смысле, не на алкогольной почве, а про злоупотребления с алкоголем. Почти все «расширенное совещание», собранное сверхсрочно, замкнулось на довольно невинной истории с трестом «Похоронное дело». Там бригадам, возящим грузовиками трупов на кладбище, полагалось за лишнюю в день ездку по 50 дополнительных грамм водки. Бригады занимались приписками трупов, водки-то хочется. 100 лишних трупов — лишняя рюмка водки. Много ли наворуют в сумме. Но Рацкевич хромал по кабинету как лань, распихивая сотрудников и мебель:
— Сукины дети! А! Водку тырить! В военное время, вражьи хари! Да я своими руками! Своими!
  
235
 
Трамваи встали совсем, и это было неприятно. И что не доедешь, и как-то философски неприятно. Трамваи для Вареньки символизировали порядок. У них был парк, рельсы вытекали из него и впадали обратно, трамваи колесили по рельсам, как кровь по схеме крововращения, жизнь шла.
Троллейбусы никогда не привлекали, казались Вареньке похожими на злых механических ворон. А трамваи казались теплыми, домашними, и вот иссякли, съежились трупиками по рельсам.
Теперь Варя ходила в ЭЛДЭУ пешком, сквозь издевательски красивый город, мимо дворцов и Летнего или Михайловского, в зависимости как выбирала, вдоль Фонтанки или Невы, и дворцы-сады казались тут неуместными. Как-то даже становилось спокойнее, когда начинались — на Грибном канале или в Халтурина — развалины, устанавливалось соответствие пейзажа с эпохой.
Как по-разному дома рушились! Вот за стеной, снятою бомбою, обнаруживается кукольный домик: много мелких комнаток с разноцветными обоями и разноцветными мелочами по типу абажуров и раскрашенных детских шкафчиков. Вот насквозь пробитые большие проемы, навроде большой заводской стройки, с холодком неба на заднем плане. Вот дом так расколупало, что висит над пропастью лестница, в которой хлопают, как крыльями, десяток абсолютно целых дверей. А вот только крыша с чердаком перебиты, и будто у дома на голове, как у человека, ночевавшего в сеновале, торчат балки, арматурины, щепки. А в другом только балки остались, и они стоят пустые, как кресты.
Варенька стала сытая, ее распирала деятельность, сегодня, в выходной, обошла от райкома еще с двумя девочками восемь квартир. Зафиксировали в управе про 11 трупов, но и помогли двум бабушкам по ведру с водой на этаж взнести, а еще девушке оказали небольшую, вроде, но важную помощь: та всандалила в ладонь большую занозу, не могла извлечь, только расковыривала-усугубляла и в бессилии плакала.