Клевета

— Милорд, надо позвать священника, — тихо сказала Эрин. — Я пошлю за отцом Вивьеном, чтобы он исповедовал миледи.
— Я не умираю, — послышался с кровати протестующий шепот. — Я не умру.
— Пошлите за отцом Вивьеном. Он может подождать снаружи, пока в нем не возникнет нужда. А вы, сударыня, можете идти.
Гай принял решение, неуверенный в своей правоте, но чувствуя, что не может поступить по-иному. Между тем Магдален вновь отплывала в мир беспамятства и непереносимого страдания. Руки Гая задрожали от невозможности прийти ей на помощь, а сердце заледенело при взгляде на изможденное лицо, из которого, казалось, ушли последние остатки жизни.
— Я в часовне, — сказал он внезапно. Там, у алтарного ограждения, стоя на коленях и моля Господа о милости, он переждет эти ужасные часы. — Пришлите за мной, как только…
Он не закончил фразы, поскольку не мог сказать об этом в присутствии любимой женщины, душа которой готова была отлететь в мир иной. Казалось, он совсем обессилел перед лицом одиночества, перед горечью утраты, — как это уже было с ним однажды.
Он пошатываясь уже дошел до двери, когда вдруг сзади послышалась какая-то возня. Взявшись за дверную ручку, Гай машинально обернулся: Эрин и Марджери, стояли, согнувшись, у самой кровати.
— Что там? — голос его прозвенел в тишине ожидания, сменившей тупые причитания бездействия.
— Ребенок… он выходит, милорд, — испуганно заговорила Эрин. — Но миледи уже не может помочь ему. Она, кажется, отходит в мир иной.
— Нет! — он бросился к постели, упал на колени и дотронулся до холодного, отрешенного лица, утонувшего в подушках.
Положив пальцы ей на рот и нос, он кожей уловил слабое дыхание.
— Она не умерла, — сказал он с облегчением.
И тут комнату прорезал слабый, захлебывающийся крик.
Глаза Магдален открылись, и Гай с радостным изумлением увидел, что взгляд ее ясен, несмотря на осевшую в глубине их муку.
— Все! — это было единственное слово, которое она сумела произнести.
— Девочка, милорд, — Эрин подошла к нему, что-то держа в руках. — Такая крошка, а кричит. Это после таких-то родов!
Гай встал и посмотрел на свою дочь, поднесенную Эрин. «И этот крохотный, сморщенный, испачканный кровью комочек плоти едва не стал причиной гибели своей матери?» — подумал он, забирая ребенка у Эрин.
— Магдален, твоя дочь, — снова опустившись на колени, он положил сверточек с младенцем у ее щеки.
— Здоровая? — глаза Магдален снова открылись, а руки слабо потянулись, чтобы прикоснуться к ребенку. — Все-таки восьмимесячный ребенок.
— Такой была и ты когда-то, — сказал он, осторожно пододвигая младенца к ее груди. — Я помню, как твой отец сказал мне…
Он остановился, испугавшись своих слов, но неожиданно увидел в глазах Магдален блеск удовлетворения, как будто эти слова еще ближе связали ее с ребенком. Затем нежные, с голубыми прожилками веки сомкнулись, руки обмякли и упали вдоль тела, а на бледных как мел щеках выступил первый, еще очень слабый румянец. Магдален лежала, ровно дыша, погрузившись в глубокий, целительный сон, дарованный ей в награду за день, исполненный невероятной муки.
— Бог милостив, — прошептала Эрин. — Раз нет горячки, милорд, то госпожа наверняка будет жить… и ребенок тоже.
— Мы о ней теперь позаботимся, милорд, — сказала Марджери, беря младенца на руки.
Гай посмотрел на служанок: их лица казались серыми после восемнадцатичасового бдения у постели роженицы.
— За вашу преданность и самоотверженность каждая из вас получит от меня приданое, — пообещал он. — За вашу заботу о миледи и за вашу верность.
Последние слова Гай произнес подчеркнуто выразительно, чтобы им сразу стал понятен их смысл.
— Наша верность не требует платы, милорд, — ответила Эрин.
— Но она стоит того, чтобы вы были за нее вознаграждены, — он прошел к двери. — Пошлите за мной, как только леди придет в себя.
Магдален спала долго, не замечая, как ее умывают, как меняют белье на кровати, как наступает новый благоухающий ароматами цветущих трав и деревьев день, а по комнате гуляет свежий ветер. Она спала и не слышала писка ребенка, только смутно почувствовала, когда его поднесли к ее груди и младенец отчаянно и жадно сосал живительную влагу.
 
Она проснулась на рассвете следующего дня. В комнате стояла тишина, от которой веяло миром и спокойствием. Магдален повернула голову на подушке и увидела Эрин и Марджери: они как убитые спали на соломенных тюфяках возле кровати. Рука Эрин лежала на качалке, на которую была водружена колыбелька; очевидно, она уснула, раскачивая ее. В саму колыбель Магдален не могла заглянуть, ей видна была лишь утренняя звезда в окне, за которым начинало светать. С усилием приподнявшись на локте, Магдален разглядела белый кокон под одеялом, а пододвинувшись к краю кровати, увидела крохотный затылок.
В изнеможении упав на кровать, Магдален лежала, улыбаясь сама себе. Задержав дыхание, она могла слышать, как дышит и сопит во сне ее младенец: ровно, иногда сбиваясь, посапывая, эти сбои поначалу встревожили Магдален, пока она не уловила в них свой заданный свыше ритм. Ей страстно хотелось встать и подойти к ребенку, но она понимала, что пока это невозможно. Любопытно и странно было то, что ужас воспоминаний о самих родах куда-то отступил, она помнила отчаяние от бесконечных схваток, ужас беспомощности, но все это было памятью сознания, а не тела.
Сопение в кроватке сменилось бормотанием, послышались посасывающие звуки, и звонкий крик огласил комнату. Магдален охватило волнение, ею никогда ранее не испытываемое, и чем больше ребенок кричал, тем больше она волновалась. Плохо чувствуя тело, Магдален шевельнулась, пытаясь встать и во что бы то ни стало остановить этот крик, накормить изголодавшееся дитя, но Эрин уже была на ногах, и пошатываясь стояла у колыбели.
— Тише, тише, сокровище мое, — бормотала сонная женщина, качая колыбель.
— Дай мне ее, Эрин.
— А, вы проснулись! Миледи, она требует грудь, — Эрин вынула ребенка из колыбели. — Совсем мокрая. С вашего разрешения, я раньше сменю пеленки.
— Потом, Эрин, — сказала Магдален, протягивая руки. — Не могу вынести такого жалобного крика.
Эрин наскоро завернула мокрого ребенка в чистое полотенце и поднесла к матери. Магдален вложила сосок ребенку в открытый ротик, с удивлением глядя на крохотное существо, которому жизнь дала она. Сжатый кулачок начинал пихать грудь, стоило ребенку потерять ее, а найдя, он мгновенно прекращал свои вопли, успокаивался и щечки его округлялись от удовольствия.
— А где милорд? — Магдален оторвала взгляд от необыкновенного и захватывающего зрелища, так умилившего ее. Она смутно помнила, что Гай был в этой комнате в тот самый момент, когда непостижимым усилием воли она вырвалась из когтей смерти. — Он видел своего ребенка?
— Да, миледи, — ответила Эрин, как будто не заметив слова «своего». — Послать за ним? Он велел позвать его, как только вы проснетесь.
— Пусть позовут, но не раньше, чем я и ребенок будем приведены в порядок, — Магдален засмеялась, преодолевая слабость. — Я еще не совсем оправилась от сна, Эрин, наверное, выгляжу ужасно и волосы у меня в беспорядке? И о малышке надо позаботиться. Нельзя же ей идти на свидание со своим родителем в мокрых одеждах.
Эрин пихнула спящую Марджери носком башмака, но та, охнув, лишь перевалилась на другой бок.
— Живо просыпайся, лежебока. Миледи нужна горячая вода и кашка, чтобы утолить голод. Кроме того, нужно выкупать ребенка перед приходом милорда.
Марджери, очнувшись наконец, вытаращила глаза на мать и ребенка, и несмотря на усталость, удовлетворенно ухмыльнулась.
— Я отправляюсь на кухню. Милорд приказал не звонить в колокола по случаю благополучного разрешения миледи от бремени, опасаясь, что это потревожит сон госпожи, но сейчас не грех им и зазвенеть.
Она поспешила прочь, и через полчаса со всех четырех башен затрезвонили колокола, оповещая округу о рождении наследницы поместья Бресс. Конечно, наследник мужского пола был бы предпочтительнее, но в любом случае род де Брессов нашел продолжение, и его права, как и права герцога Ланкастера, сюзерена и тестя Эдмунда де Бресса, оставались непоколебимыми.