Клевета

Сестра Тереза ходила по комнате, укачивая ребенка и безуспешно пытаясь унять его рев, от которого у человека, непривычного к маленьким детям, могли бы лопнуть барабанные перепонки. Кроме монахини никого не было.
— Положите ее на постель, — велела сестра Тереза. — Ей надо кормить ребенка.
Магдален почувствовала, как ее кладут на кровать, но глаз по-прежнему не открывала. Сестра Тереза, расшнуровав платье, приложила ребенка к груди матери и торопливо взбила подушку за ее спиной.
— Теперь садись, — сказала она нетерпеливо. — Твой ребенок проголодался.
Магдален стоило немалых усилий удержать себя, чтобы не броситься к ребенку; она оставалась лежать, по-прежнему делая вид, что она в обмороке.
Стражники вышли из кельи, а сестра Тереза озадаченно посмотрела на неподвижную мать и беснующегося ребенка. Затем, надменно пожав плечами, как бы давая понять, что она сделала все, что могла, монахиня удалилась.
Магдален услышала звук глухо задвигающегося засова, и секундой позже она уже держала в руках ребенка, целовала его, как безумная, а Аврора, ничего не понимая, продолжала тыкаться носиком в поисках груди. Магдален вынула грудь, отчаянные вопли перешли во всхлипывания, и в комнате воцарилась тишина.
Мозг Магдален работал с предельной ясностью. Ноги начали оживать — их словно пронзили тысячи иголок, мышцы скрутило судорогой. Если ее каждый раз приводят кормить ребенка, значит, заключение в темнице следует скорее всего рассматривать как воспитательное средство, возможно, и даже вероятнее всего — как месть кузена за расцарапанную в кровь щеку. Преподнеся ей урок, он перейдет к следующему этапу своих действий, но для этого необходимо, чтобы она мало-мальски пришла в себя, а это означает, что, изображая состояние прострации, она сможет выиграть час-другой для… Для чего она пока не знала, и кроме того, на нее накатила такая усталость, что, она провалилась в сон. Когда через час с небольшим сестра Тереза вернулась, она нашла женщину тихо спящей рядом с уснувшим ребенком. Разбудив Магдален, монахиня сказала, что принесла еду, но девушка несмотря на то, что не ела почти сутки, есть отказалась. Тем не менее она, пошатываясь встала с постели, вымыла Аврору, положила ее в колыбель и поплелась в латрину за гардеробом. Каждым своим движением она подчеркивала, какую невыносимую боль ей приходится преодолевать и, вернувшись, рухнула в постель и закрыла глаза. Потоптавшись и явно не зная, что ей делать, монахиня вышла.
Оставшись одна, Магдален быстро поела оленины и сделала несколько глотков вина. Сразу же в жилах заиграла кровь и настроение поднялось, хотя для этого приходилось всячески отгонять мысль о том, что с ней будет, если ее опять отведут в подземелье.
С небольшими перерывами она проспала весь день, просыпаясь, только чтобы покормить ребенка, а когда в комнату входили, лежала, не открывая глаз и не шевелясь, только чуть постанывая, как бы сквозь сон. Она чувствовала, что на нее смотрят, но, поскольку она нарочно не умывалась и не причесывалась, невидимые посетители снова уходили.
Шарль д'Ориак пожаловал под вечер. Он специально дал ей побыть одной, чтобы непокорная пленница могла лучше почувствовать разницу между заточением в темнице и — пусть относительной — но свободой; отдохнув, она вновь не захочет отправляться в холод, слякоть и темноту, и тогда… Он уже предвкушал, как уже к первому утреннему лучу строптивица наконец-то сдастся.
Но он оказался совершенно не готов к тому, что обнаружил: Магдален лежала на постели точно такая же, как и утром — в грязной, вонючей одежде, с растрепанными волосами, с немытым черным лицом. Ее глаза будто остекленели.
— Святой Иисус! Почему ты лежишь в таком виде?
Она не отвечала, и глаза ее безжизненно смотрели в потолок. Шарль подошел к кровати и, взяв Магдален за подбородок, вгляделся в лицо. Глаза у нее оставались такими же пустыми и тусклыми. Неужели он переборщил? Ему хорошо было известно, что в какой-то момент жертва перестает ощущать, и тогда она как бы ускользает от своего мучителя, впадая в бессознательное состояние. Но он никак не ожидал, что Магдален может сломаться так скоро. Подойдя к дверям, Шарль окликнул сестру Терезу.
 
— Давно она в таком состоянии?
— С утра, как принесли. Она смогла лишь покормить ребенка.
— Она что-нибудь говорила?
— Нет, милорд.
Он вернулся к постели. Магдален лежала все такая же безразличная ко всему, будто совершенно не понимала, что речь идет о ней.
— Вымойте ее, — приказал он. — Я приду позднее.
Магдален не сопротивлялась, но была как манекен пока сестра Тереза и служанка стаскивали с нее запачканную одежду. Она позволила вымыть себя, расчесать спутавшиеся волосы, облачить в свежую льняную рубашку и широкое, свободное платье. Все это время она сохраняла полное безразличие и как будто бы не испытывала никакого облегчения от того, что смогла избавиться от грязи и затхлых запахов подземелья. Усадив ее в кресло перед камином, они принесли ей ребенка, а затем сунули в руки миску с бульоном и кружку с вином. Подчинившись их увещеваниям, она начала вяло жевать.
Совсем стемнело, когда вернулся двоюродный братец. Магдален все еще сидела в кресле, безвольно уронив руки; свечи на столе успели погаснуть и вовсю чадили, но она, видимо, не замечала темноты.
Шарль высек огонь из кремня и снова зажег свечи. Магдален даже не шевельнулась.
— Итак, кузина, — сказал он, приближаясь со свечой в поднятой руке, так, чтобы лучше видеть ее лицо. — Посмотрим, как ты ответишь на мои поцелуи этой ночью.
Он обхватил ее лицо руками и прижал свои губы к ее рту. Она не шевельнулась, холодная и неподвижная, как мраморная статуя. Внезапно он отпрянул от нее и бросился к двери с криком:
— Отведите ее вниз!
У Магдален чуть не остановилось сердце. Она проиграла! Но, невзирая на страх, Магдален осталась неподвижной куклой, тупо уставившейся глазами в пол. Шарль пытливо всматривался в ее лицо, пытаясь найти признаки волнения или страха — ответ на его внезапную команду, но никаких изменений в ее позе или выражении лица так и не увидел. Когда двое стражников подошли к креслу, он жестом приказал им остановиться. Если ее прострация не поддельна, то в следующий раз она вернется из подземелья окончательно сошедшей с ума, а значит, станет для них совершенно бесполезной. Едва ли Бертран одобрит подобное рвение, поэтому рисковать не стоило.
— Уйдите!
Стражники удалились, и кузен снова поставил свечу на стол.
— Утром, кузина, ты мне покоришься, а потом засвидетельствуешь свою верность Бертрану. А если нет — что же, ты сгниешь в подземелье, и на этот раз не одна, а вместе со своим выродком!
Никакой реакции в ответ. В сердцах Шарль схватил ее за руку и поставил на ноги.
— Слышишь меня, кузина? Вместе с ребенком!
«Нельзя отвечать! Нельзя отвечать! Нельзя отвечать!» — вновь и вновь повторяла она про себя, пока внутренний голос не заполнил собой все. Она безжизненно, словно сломанная игрушка, упала в кресло, из которого он выдернул ее, и лежала в нем неподвижно.
Дверь захлопнулась, и только тут ее затрясло и замутило, но победа осталась за ней — она выиграла отсрочку, пусть всего лишь на одну ночь.
Гай де Жерве посмотрел на небо — тяжелое и хмурое. Воздух был душен и сперт; видимо, со стороны Пиренеев надвигалась гроза. Впрочем, отсутствие луны и звезд как нельзя лучше подходило для их цели.
— Как ты думаешь, она сейчас спит? — прозвучал в темноте тихий голос Эдмунда. — А может быть, они ее сейчас мучают?
Гай обернулся: Эдмунд высказал вслух то, о чем Гай думал все время. Как обычно, Эдмунд был одет в кольчугу, тяжелый меч висел до пояса, а в руках блестел щит «Полное боевое облачение до начала боя нам вряд ли потребуется, — подумал Гай. — Первым делом надо будет попробовать вступить в переговоры».
— Старайся не думать о Магдален, — сказал он, обращаясь не столько к Эдмунду, — сколько уже в который раз! — к себе самому. — Своим беспокойством ты ей все равно не поможешь.