Я назвал его галстуком

Мы вернулись домой вдвоем. На полу в прихожей валялась погремушка. Кёко наклонилась и подняла ее.
Я сказал, выговорил это: «Может, оно и к лучшему».
Кёко повернулась ко мне, побрякивая погремушкой. Ее глаза округлились: «И кому же лучше? Тебе?» С этим вопросом она оставила меня одного, сама заперлась в детской.
Я стоял в тишине, прислушивался, ждал какого-нибудь знака, но слышал только тиканье часов на запястье. Через час я сдался, сел перед телевизором и выкрутил громкость на полную.
  
91
 
Годы спустя.
Кёко, как кошка, свернулась калачиком на диване и говорила в подушку. Всегда одно и то же: — Ты помнишь? Тот августовский вечер. Когда ты сказал: „Может, оно и к лучшему". Я в жизни не испытывала такой враждебности, как тогда к тебе. На тебе был костюм. Галстук съехал в сторону. Темные пятна под мышками. Я сидела у кроватки Цуёси и испытывала к тебе горькую враждебность. Целых шесть месяцев до этого я боролась с ней, боролась, когда ты приходил пьяный домой, боролась, когда ты пьяный жаловался на никчемность своей жизни. А теперь она меня переполнила. Наконец-то. Она была скорбным желанием отправиться к нему, на ту сторону. Милосердная смерть. Я хотела умереть. В разгар вражды смерть казалась мне добрым другом, который радостно примет меня и заключит в свои объятия. Благословенная ночь. Я собиралась считать овец, пока последняя не перепрыгнет через забор. Но. Что, ты думаешь? Что удержало меня? Так слушай же! Простая мысль, что в шесть утра мне нужно встать и приготовить тебе бэнто. Какая нелепость, правда же? Непревзойденный абсурд. Мысль о том, что я нужна тебе. Я, которая однажды, сегодня, скажет тебе: „Я вижу тебя и всю твою немощь насквозь. И сквозь всю твою немощь я вижу человека, который страдает". Эта мысль спасла меня. Я вдруг увидела тебя, как ты едешь на работу и возвращаешься назад, на работу и снова назад, и я вдруг увидела, что ты катишь булыжник, а я качу его вместе с тобой. Снова и снова. Мы катим друг друга вверх на крутую гору».
  
92
 
Три рисовых шарика. Темпура. Салат из морских водорослей.
— Сейчас бы Цуёси был тридцать один год. Хороший возраст. — Он разъединил палочки для еды. — Возраст, когда уже можно не только смотреть вперед, но и есть на что оглянуться. Хочешь?
Я кивнул.
— Вот, держи рисовый шарик. Вкусно?
— Да. Это лучший онигири, что я ел.
Он засмеялся; смеясь, он потер ладонью глаз. Невидимая слеза.
— Хотел бы сидеть вот так вот с ним и есть бэнто от Кёко. То есть. Так же, как с тобой. Что думаешь? — Он обвел палочками округу. — В каком-то смысле все они здесь, в парке. Тот мужчина с молоденькой девушкой под руку — это Хасимото. Старуха с тростью, которая ковыляет за ними, — его жена. Тот, с книгой и карандашом во рту, — Кумамото. Девушка в тени деревьев прикрывает юбкой колени — Юкико. Атоту ручья кормит голубей. Он мог бы быть учителем. Все здесь. Под одним небом. Стоит только приглядеться.
«В таком случае я хотел бы быть вашим сыном», — вертелось у меня на языке.
Но вместо этого я попросил его об одолжении.
— Есть кое-что… — начал я.
— Что такое?
— Есть кое-что, что вы могли бы для меня сделать.
— Ну, говори же.
— Пожалуйста, скажите своей жене сегодня, что вы потеряли работу. Вы в долгу перед ней. После всего, что случилось, и после всего, что не случилось.
— Обещаю, я скажу ей. А ты, ты пообещай, что сегодня же коротко подстрижешься. Я тебе не говорил, но ты выглядишь кошмарно с этими патлами.
Мы оба рассмеялись.
— Хорошо, договорились.
— В понедельник мы не узнаем друг друга.
— Вы придете?
— Разумеется.
— А что потом?
— Новая жизнь.
  
93
 
В тот день я заснул прямо на скамейке. Я заснул, и мне приснился сон: я в своей комнате. Холодный пот на ладонях. Я лежал на кровати трупом.
Я изо всех сил старался пошевелиться. Тут я услышал голос отца: «Ничего не поделаешь. Мальчик мертв».
 
Я хотел закричать: «Нет, я жив!» Но у меня не было рта. Надо мной зеркало. В отражении я увидел, что у меня нет не только рта, но и глаз. Глазами, которых у меня не было, я увидел, что мое лицо — это белая стена. Голос матери: «Жаль его. Он так и не нашел своего лица».
В тот же миг раздвинулись шторы. В комнату проник яркий свет. Он упал на белую стену, которой я был, и я вдруг увидел, в зеркале, что стена начала крошиться, а вместе с ней раскрошились четыре стены моей комнаты. Вокруг открылось большое пространство. Кто-то коснулся меня. Я последовал за ним. Пока я шел, ко мне вернулись глаза и рот. Жжение на щеках. Я заметил, что плачу. Слезы стекали красными нитями.
«Я не разучился плакать по тебе, мое дорогое дитя!» — кричал я.
Когда я проснулся, его уже не было. На спинке скамейки висел его галстук. Я сунул его в карман и ощупал ткань — теплый шелк. Новая жизнь, как сказал он. От этих слов я почувствовал усталость. Я побрел к выходу из парка, через перекресток, мимо магазина «У Фудзимото», домой. Родители встревоженно стояли в дверях.
— Вот ты где. Ну слава богу. Мы уже собирались…
Но я слишком устал, чтобы сказать что-то еще, кроме:
— Тадаима [12].
Родители в один голос:
— О-каэринасай [13].
  
94
 
Все еще сегодняшний вечер. У нас договоренность. Я держу слово. Ножницами я срезал прядь за прядью, пока не почувствовал, как голове стало легко и прохладно. Как только я избавился от волос, которые теперь валялись по всему полу, я почувствовал, что они больше не мои, и подумал, что то же самое должен почувствовать и он. Как только он расскажет ей, скинет с себя бремя правды, он уже и не сможет объяснить, почему так долго это откладывал. Он, как и я, будет стоять перед зеркалом и казаться себе одновременно чужим и близким. Он вспомнит обо мне и подумает про себя: «После сказанной правды так же легко, как после стрижки».
Ощущение близости все же перевешивало. Вопрос: что дальше? Наша дружба стала для меня большим помещением, в которое я вошел. Я обклеил его стены образами людей, о которых мы друг другу рассказали, и мысль, что мне, вероятно, придется выйти оттуда, через дверь, за которой неизвестность, отдаться ей… Эта тревожная мысль охватила меня. Я почти надеялся, что он снова отложит свое признание, появится в понедельник и без слов даст мне понять, что не выполнил обещание. Подлая надежда. Я отогнал ее. Все выходные я отставлял ее в угол. К вечеру воскресенья от нее осталось лишь слабое желание сказать ему, что я хотел бы быть его сыном.
  
95
 
Девять часов утра. Должно быть, это он. Летняя рубашка с гавайским узором. Он подошел ближе, лицо как будто помолодело. Нет, обознался, это не он. Но вон тот, позади него. Сутулый. Кривая поступь, будто хочет от кого-то увильнуть. Да, это он. Пригляделся: нет. И снова: да. Потом: все-таки нет. И снова нет. Да где же он? Наверняка что-то помешало ему прийти вовремя. Задержка поездов. Точно. Он вот-вот придет. Человек у кустов. Это мужчина? Женщина? Ребенок? Что, если это он? Я ждал. Вглядывался в лица прохожих. Наверняка это какое-то недоразумение. Непрекращающийся поток людей. Раньше я их не замечал. Не случилось ли с ним чего? Я пытался придумать причину его отсутствия. Сперва это была головная боль, затем смерть дальнего родственника, грипп, или кому-то срочно понадобилась его помощь. Зажав между пальцев галстук, я ждал и уже даже не до конца понимал кого.
Обед. В парке начали распаковывать бэнто. Люди сидели рассыпанными группами, ели, пили и болтали. Я подумал о Кеко. Встала ли она сегодня, как обычно, в шесть утра? Или осталась в постели и не отпускала его? Знает ли она обо мне? Если бы с ним что-то случилось, пришла бы она сюда, чтобы сообщить мне? Вон та женщина, возможно, это Кёко. Мне показалось, она ищет кого-то. Я чуть было не закричал ей: «Я здесь!», но увидел, что она уже взяла за руку того, кого искала. Мне тотчас стало стыдно, что я придал себе такое значение. Я поднял воротник и втянул шею. Кто я такой — думать, что Кёко стала бы меня искать? Кто я такой — думать, что она чувствовала бы себя обязанной мне? Я смотрел вслед этой женщине, она скрылась за деревьями. Саларимен, идущий рядом, нежно положил руку ей на шею.