Цивилизация страуса (СИ)
'Вам была заведена личная страница в социальной сети 'Моя страна'. Для редактирования своих данных просто кликните на это сообщение'.
Гусев почувствовал, что он свой новый телефон уже не любит, но на сообщение кликнул.
С экрана телефона на Гусева уставилась его собственная фотография, отсканированная с паспорта. Гусев бегло просмотрел страничку. Фамилия, имя, отчество, дата и место рождения, места учебы и информация об армейской службе редактированию не поддавались. Подправить можно было только всякие мелочи, вроде политических взглядов (по умолчанию стояли 'индифферентные') и исповедуемой религии. Сначала Гусев поискал ссылку на удаление аккаунта, но таковой не обнаружилось. Тогда он поменял 'православие' на 'светский гуманизм', а политические взгляды трогать не стал, так как в нынешней политике совсем не разбирался.
Информационный блок в правой верхней части экрана сообщил Гусеву, что на данный момент в социальной сети 'Моя страна' зарегистрировано двести с лишним миллионов пользователей.
Телефон пискнул, извещая Гусева о новом полученном сообщении. Гусев открыл вкладку и обнаружил, что у него появилось три новых друга. Никого из этих людей Гусев не знал, да и не мог знать. У него вообще не было друзей, ни в старой жизни, ни, тем более, в новой.
Пока он раздумывал, что делать с тремя новоприобретенными знакомыми, жаждущими его дружбы, телефон пискнул еще раз и их количество увеличилось до семи. К тому моменту, как Гусев допил вторую чашку кофе и разобрался, как отключить звук, их было уже двадцать шесть.
Съемочная группа, состоящая из двух человек, появилась ровно в полдень, как и было обещано. Гусев отметил, что и девушка Ирина, с которой он разговаривал по телефону, и оператор Паша носили оружие. У Ирины был небольшой дамский пистолетик в кобуре под цвет юбки, а Паша носил на поясе здоровенный револьвер, который делал его похожим на ганфайтера из фильмов о Диком Западе.
- Так, а почему вы лысый? - поинтересовалась Ирина. - Вы же не были лысым. Он же не был лысым, да, Паша?
- Я побрился, - объяснил Гусев.
- Зачем?
- Чтобы голова дышала.
- Нет, - сказала Ирина. - Мне это решительно не нравится. Целевая аудитория может подумать, что во время криохранения вы потеряли все свои волосы. Это потенциально негативный момент, а потенциально негативных моментов следует избегать. Паша, дай ему свой бейсболку.
Гусев напялил бейсболку.
- Нет, - сказала Ирина. - Так тоже плохо. Получается, что мы что-то от зрителя скрываем, и зритель может это увидеть. Снимите бейсболку.
Гусев снял бейсболку и вернул ее Паше.
- И что же мне теперь с вами делать? - поинтересовалась Ирина.
Гусев пожал плечами.
- Ладно, снимем так. А волосы мы вам потом подрисуем. Ведь подрисуем же, Паша?
Паша кивнул.
- И пусть они будут мягкими и шелковистыми, - попросил Гусев.
Ирина шутки не оценила.
- Вот текст, - сказала она, передавая Гусеву машинописную страницу. - Хорошо бы, если бы отвечали так, как тут написано, и не несли отсебятины.
Пока Паша устанавливал камеру, Гусев ознакомился со сценарием. Ничего особо выдающегося, обычный рекламный текст. В начале карьеры ему приходилось выдумывать такую ерунду километрами, и он научился писать ее левой ногой, даже не подключая к этому занятию мозг.
- Мы готовы начинать? - спросила Ирина.
- Сперва я хотел бы удостовериться, что вы мне заплатили.
- Хорошо, - вздохнула Ирина.
Она взяла Гусевский телефон и быстро научила его, как связать аппарат с банковской картой. Пройдя авторизацию, Гусев вывалился в свой личный кабинет и убедился, что этим утром его счет увеличился на три с половиной тысячи рублей. Гусев удовлетворенно хмыкнул и нацепил на лицо самую жизнерадостную гримасу, на которую только был способен.
Съемки закончились к половине четвертого. Было записано три варианта ролика - с Гусевым, сидящим на фоне окна, с Гусевым, сидящим на фоне включенного без звука телевизора, и с Гусевым, гуляющим по улице. Гусев улыбался, нес стандартную чушь про хорошее обслуживание, доброжелательный персонал клиники 'Вторая жизнь' и его отношение к пациентам, про то, в какой восторг его приводит словно чудом преобразившаяся страна и выражал надежду, что теперь, в новой жизни, все у него должно получиться не хуже, чем в старой.
Гусев давно усвоил, что жизнь в цивилизованном обществе покоится на устойчивой системе из лицемерия и вранья. Ты интересуешься, как идут дела, у человека, чья жизнь тебе абсолютно неинтересна. Ты заверяешь в бесконечном уважении человека, которого с удовольствием придушил бы и закопал на заднем дворе, если бы тебе не мешал страх уголовной ответственности. Ты превозносишь мудрость начальника на совещании, а в курилке обсуждаешь с коллегами, какой же он надутый индюк. Ты говоришь своей девушке, что ей идет ее новое платье, даже если ты абсолютно не разбираешься ни в платьях, ни в девушках.
Все врут, и ты врешь всем, и в конце концов ложь становится доведенным до автоматизма рефлексом.
Политики врут, и ты знаешь, что они врут, и они знают, что ты знаешь, что они врут, но ты все равно голосуешь за кого-то из них, потому что других политиков для тебя нет. Реклама врет тебе, что вот именно этот товар сделает тебя счастливым, и ты знаешь, что она врет, и что счастье, заключающееся в обладании какой-то вещью, просто не может быть настоящим, но ты все равно идешь в магазин и платишь за покупку, потому что других товаров для тебя тоже нет.
Гусев принял эти правила игры, поэтому в зачитывании текста, половина которого состояла из преувеличений, а половина - из откровенного вранья, не видел ничего постыдного. В конце концов, именно за это ему и заплатили.
Вечером Гусев отправился в бар.
Он чувствовал, что и в этой своей новой жизни делает что-то не так, но остановиться не мог. Старые привычки оказались слишком сильны, а здоровый образ жизни, на котором настаивали врачи, привлекал Гусева все меньше и меньше.
В глубине души Гусеву было стыдно, и он пообещал себе, что на днях запишется в какой-нибудь фитнес-клуб и постарается уменьшить потреблений сигарет и спиртных напитков, но этим вечером желание выпить чего-то покрепче, чем вчерашнее пиво, стало нестерпимым. Как и положено всякому взрослому и относительно разумному человеку, Гусев с легкостью нашел себе оправдание, списав непреодолимую тягу к алкоголю на культурный шок от знакомства с новым для него миром.
Поскольку дело было пятничным вечером, народа в питейное заведение набилось порядочно. Гусев не стал ждать отдельного столика и втиснулся в свободное место перед стойкой, аккурат между женщиной, которая выглядела, как роковая блондинка, и мужчиной, который выглядел, как успешный менеджер.
Роковая блондинка пила 'мохито', и Гусев с некоторым удовлетворением отметил, что некоторые вещи остались неизменными. Успешный менеджер через трубочку потягивал какой-то незнакомый Гусеву коктейль и вертел в руках ложку. Обычную столовую ложку, казавшуюся чужеродным предметом в баре, в котором не продавали супа.
Успешный менеджер рассматривал ложку со всех сторон, и буквально был готов испепелить ее взглядом. Гусев заказал себе двойной виски со льдом и стал наблюдать.
Алгоритм действий успешного менеджера не изменился. Он смотрел на ложку, втягивал в себя очередную дозу коктейля и снова смотрел на ложку. Судя по поведению людей в баре, подобное поведение никому, кроме самого Гусева, странным не казалось. Блондинка была погружена в себя, бармен разливал напитки, остальные посетители не обращали на успешного менеджера и его ложку никакого внимания.
Гусев выудил из кармана телефон и проверил электронную почту. В электронной почте творился ад.
Семнадцать тысяч человек записали Гусева к себе в друзья. Двести сорок шесть человек заявили, что им нравится его фотография. Двадцать шесть человек изъявляли готовность встретиться с Гусевым прямо сейчас, а одна женщина написала о желании родить от него детей. Три новостных сайта и один телевизионный канал спрашивали о возможности взять у него интервью. Гусев, ранее не обласканный вниманием к своей персоне, почувствовал себя неуютно и заказал еще виски.