Избавление

Костров смолчал, но про себя подумал, что может и такое случиться. Спохватясь, тотчас проговорил:
— С нами инженер. На него надежда.
Тот шагал впереди, все время приговаривая: "Гут, гут".
Скоро действительно подошли к завалу. Сквозь груды обвалившихся и развороченных камней виднелся краешек неба, затянутого дымами, но Кострову и другим его спутникам оно показалось таким теплым и близким, что хотелось глядеть и глядеть на него, любуясь воображаемою голубизною и даже дымами, розоватыми от подсветки солнца.
Костров отважился вылезти, чтобы поглядеть, что делается наверху, и только шагнул на развалины, как откуда–то сбоку полыхнула автоматная очередь. Он упал и скатился по развалинам вниз. Схватился рукою за колено и мучительно зажмурился. К нему поспешили Горюнов и Вилли, хотели поднять, но Алексей так зашиб колено, что не мог стоять.
— Осушил колено. Здорово осушил, — сквозь зубы цедил Костров.
— Мог бы и не соваться! — в сердцах, как старший летами, упрекнул Горюнов.
Приумолкли.
Грохот снарядов сотрясал землю, взвинченный звук самолетов заставил и Кострова, и фельдфебеля Штрекера вскинуть головы. Когда советские штурмовики, выйдя на цель, начали дубасить из пушек в самой близости от развороченной горловины метро, Вилли, несмотря на опасность, схватил за руку Кострова и на радостях тряс ее, приговаривая: "Гут. Карашо!" Вообще Вилли Штрекер стал как одержимый: очертя голову бросался в самое пекло. Вот и сейчас настаивает отправиться на вылазку. Правда, ему проще появляться среди своих: он ведь в мундире немецкого фельдфебеля… И все–таки Костров предостерегает:
— Не больно храбрись. Ты не чугунный, могут и…
Они находились уже на тыловых немецких позициях.
Из–за развалин проникнуть дальше в туннель стало невозможно. Чтобы попасть в новую станцию метро, нужно было на виду у немцев, продолжающих отчаянно стрелять, преодолеть порядочное расстояние, перебежать через площадь, чтобы потом нырнуть опять в подземелье. Днем это делать чересчур рискованно.
Решили выждать темноты. День уже скатывался к вечеру. Солдаты хотели есть. Ведь пока двигались по туннелям, никто крошки хлеба не держал во рту. Расселись на выбитых кирпичах, доставали из вещевых мешков сухари, галеты, откупоривали банки с тушенкой, грызли сухую колбасу…
Прижавшись друг к другу, с час–другой отдыхали.
В сумерках, когда не только шум боя, но и поднятая дневная пыль улеглась, Костров увлек своих солдат через развалины рывком к очередной станции метро.
Вход был завален разным домашним скарбом поблизости обвалившегося дома. А может, это нарочно завалили немцы станцию, чтобы сделать невозможным проход в метро.
Подбежав, солдаты Кострова, а заодно с ними немецкий инженер и фельдфебель Вилли начали растаскивать завал. Наконец, когда проделали лаз, стали по одному проникать внутрь.
Прячущиеся от войны горожане спали вповал: одни, сидя на раскладушках, уткнувшись головами в колени, другие — облокотясь на поклажу, третьи — прямо на цементном полу, положив под голову согнутые в локтях руки… Завидев перебегающих солдат в серых шинелях ("Уж не русские ли?.. Так и есть, русские! А–а–а!"), заголосила не своим голосом неспавшая старая немка. Подскочив к ней, Вилли Штрекер сунул ей кулак под нос. Но ее взбалмошный крик разбудил обитателей метро, и поднявшийся гвалт ни уговорами, ни окриком пресечь было уже нельзя. Костров выстрелил в потолок, заставив всех присмиреть. Потом через переводчика Вилли объявил, что, если кто окажет сопротивление, будет расстрелян на месте, и повел группу, обходя лежащих и со страхом уступающих дорогу немцев, в темный провал туннеля.
Солдаты бежали по шпалам, обо что–то спотыкаясь. Еще раньше от инженера узнали, что этот перегон метро самый длинный, и Костров торопился до рассвета достичь станции, что у правительственных зданий.
Страшной силы гул загрохотал наверху. Сдавалось, земля опрокинулась и поплыла из–под ног Кострова и его спутников. Солдаты невольно попадали, не поняв сразу, что случилось.
 
— Началось… — проговорил взволнованно Костров, и тотчас снарядные взрывы сотрясли подземелье. С потолка сыпались не то куски штукатурки, не то земля. В одном месте потолок метро, похоже, прохудился, и сверху, как из дырявого мешка, потек песок. А взрывы бились все чаще, казалось, что сверху по домам и площадям гвоздили гигантскими молотами.
Вдруг впереди что–то всевластно пробуравило землю, и взрывом выворотило наизнанку глыбы грунта, потом опустило тяжело, с обвальным грохотом назад. Взрыв был настолько сильный, что у некоторых солдат заломило в ушах.
— Такая чушка хоть и своя, а завалит, и… к праотцам, — после минутного оцепенения выдавил из себя Костров.
Никто из солдат не отозвался.
По туннелю полз кисло–въедливый дым. Распирало грудь. Нечем стало дышать. Кто–то громко и без устали чихал, кто–то чертыхался.
Взрыв тяжелой бомбы не перегородил туннеля. Солдаты перебирались по нагромождению камней и бетона, Кое–где виднелись чадящие дымом осколки. Одолевала усталость. Дышалось по–прежнему тяжело — запах серы и динамита царапал в горле.
Из туннеля послышались голоса. Вилли прислушался, но, ничего не поняв, двинулся дальше. А тревожный шум нарастал.
— Момент! — поднял руку Вилли, как бы говоря, что надо остановиться и проверить — впереди творится что–то непонятное.
Костров дозволил фельдфебелю Вилли и старшине Горюнову пройти вперед и узнать, что там делается.
Не успели они скрыться в темноте (днем в метро темнота казалась серой и видимость была сносной), как навстречу им гуртом повалили люди. Вилли, узнав в одном по мундиру немецкого офицера, хотел его ударить, но тот взмолился и даже начал успокаивать фельдфебеля, озираясь на русского старшину.
— Что там такое? Почему они кричат и бегут? — перебил Вилли лопотавшего что–то офицера.
— Потоп! Потоп! Капут! — заорал, оглянувшись назад, офицер.
— Чего ты орешь? — взяв его за грудки и тряся, требовал Вилли. Доложи, что там?
— Вода! Потоп! — кричал офицер.
Шум приближающейся воды был ответом для всех.
Скоро с той стороны, откуда накатывался шум воды, затопляя метро, приблизилось еще несколько немецких военных, почти все они были вооружены пистолетами или автоматами, но, завидя советских солдат, не стреляли, потрясенные общей бедой, — искали даже у них, своих противников, защиты и спасения.
Постепенно Вилли Штрекер выпытал у насмерть перепуганных людей, что открыты шлюзы на Шпрее, уровень воды в реке, как и полагалось, был выше подземной линии метро, и вода хлынула в туннель.
— Спросите вот у него, инженера, сколько метров осталось до станции? До выхода из метро? — поспешно перебил Костров.
— Триста метров. От силы полкилометра, — ответил Вилли, переспросив у горбоносого инженера.
— За мной, вперед! — бросился Костров, увлекая за собой группу. Следом за ними хлынули и немецкие военные, словно и для них в этом было избавление ото всех бед.
  
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
 
Подземное хозяйство Берлина, как, впрочем, и всякого другого крупного города, — это сосуды и нервы гигантского организма.
В войну берлинское подземное хозяйство стало не только средством передвижения, но и средством защиты людей от смерти. Участились налеты английских и американских самолетов, а обещания Геринга, что ни одна бомба не упадет на германские города, оказались пустым звуком — в эту пору Берлин стал похож как бы на опрокинутый город, и жители переселились в подземелье. Туда были перенесены домашняя утварь, посуда, электрические плитки для приготовления пищи и обогрева, на перронах метро в несколько рядов стояли кровати… Когда же война застучала непосредственно по мостовым Берлина и раненых на поверхности стало держать опасно, туда же, в подземелье, переместились и немецкие лазареты.
Переселение это было великое и трагическое…
Военные, осевшие в Берлине, не преминули использовать и метро в целях войны. Они перебазировались на станции со штабами и пунктами управлений. Специально выделенные группы хорошо вооруженных эсэсовцев сидели в удобных пунктах подземелья и, дождавшись, когда советские войска продвинутся и займут эту территорию, внезапно, чаще по ночам, давали о себе знать, появляясь на поверхности и нанося удар в спину.