Избавление

— Принудиловку отбывал, — не унимался Горюнов. — А вообще–то дело гораздо сложнее. Сплошь и рядом мы наблюдаем, как гонят наперед ихние войска и особливо этих… как их…
— Нигилистов, — подсказал Тубольцев, чем вызвал насмешку, и почувствовал, что сел в лужу.
— Каких тебе нигилистов! — поддел Горюнов. — Венгров, которые не одумались и держатся за старый режим. Как же зовут их?
— Ну вот! А попрекаешь. Грамотей! — отшучивался Тубольцев.
Гребенников мог часами слушать мудреные солдатские истории, но ему было сейчас некогда, и он заторопился уходить.
— Ладно, ребята, готовьтесь, — сказал он, пожав руку персонально Нефеду Горюнову и Тубольцеву, а остальным кивнул и пошел на командный пункт армии.
Командарм Шмелев лежал в крытой полуторке, на койке–раскладушке, весь перебинтованный. Вчера при отражении контратаки произошло такое сближение с немцами, что дело дошло до рукопашной. Генерал Шмелев очутился в самой гуще свалки. Солдаты из комендантской роты и адъютант пытались его прикрыть, и не удалось. У самых ног разорвалась граната. Двоих из охраны насмерть положило осколками, а Шмелева ранило: подкосились ноги, упал, пытался встать, даже шагнул и будто споткнулся, клюнув носом оземь. Теперь он лежал на раскладушке с перевязанными лицом и ногою. Врач, осмотревший и обработавший раны, сказал, что, к счастью командарма, граната была противопехотная и разорвалась, наверное, неблизко, шагах в семи, иначе бы… "Что могло быть иначе, — слушая врача, перебил тогда командарм, — не будем гадать. Запомни: Шмелевы такой породы — целиться в них можно, а убить нельзя…"
Вчера же Иван Мартынович, имевший на него особое влияние, хотел переправить командарма в безопасное место.
— Покуда идет война, нет безопасных мест. Всюду фронт, — говорил Шмелев без всякой бравады, как вполне разумеющееся.
После случившегося Николай Григорьевич в душе выругал себя, что очутился в гуще схватки, — все–таки не дело командарма попадать врукопашную, его дело командовать. Но а как же иначе, коль обстановка принудила… У него был жар, от болей потел, рубашку хоть выжимай. Завидев протиснувшегося в полуторку Гребенникова, он посмотрел на него воспаленно–жалостливыми глазами, сказал постанывая:
— Худы дела у меня…
— Крепись, Николай Григорьевич! Был сейчас у солдат.
— Ну и как они? Неважно себя чувствуют, поругивают нас, полководцев?
— Народ понимает обстановку. И быть может, не хуже, чем мы с тобой. Разговорил я Нефеда Горюнова, Тубольцева, ты их знаешь, со Сталинграда с ними дюжим. Так что ты думаешь? Они тоже вышли на оперативный замысел. В самый корень зрят: предлагают ударить по немецкой наступающей группировке во фланг…
Шмелев задумался, потом сделал жест рукою, пытаясь выразить этим: "А ведь как неплохо?", но вскрикнул, задев больное место. Ругнулся матерно. Медленно, поддерживая руками раненую ногу, с искаженным от боли лицом встал, попросил подать ему хотя бы ящик из–под макарон, разложил на нем карту, провел одну нежирную красную стрелку, упирающуюся с юга в сторону озера Веленце и дальше на Эстергом, намеревался провести и вторую стрелку. Он знал, что сил у немцев, двинувшихся в горловину прорыва, на рассечение нашего фронта ради того, чтобы выручить своих осажденных в Будапеште, много: против одной только армии Шмелева и на самом левом фланге, в устье реки Драва, где размещены позиции болгарских и югославских войск, действуют 2–я танковая армия неприятеля, артиллерийские и инженерные подразделения… И надо полагать, гораздо больше танков, артиллерии и пехоты брошено на развитие прорыва. А в самом городе, в Будапеште, закупорено сто восемьдесят восемь тысяч, говоря на военном языке, активных штыков! Нешуточная группировка: попробуй одолеть. И все знают, что жить надо, все надеются на жизнь и поэтому борются. Но все–таки окружены. И положение у них катастрофическое, а у нас что?.. Временное тактическое осложнение, да и только. И если нападут и разгромят КП армии, то от этого мировой политике будет ни жарко ни холодно… Был такой Шмелев, и нет Шмелева… "Фу, гадость какая пришла на ум!" — перебил себя Николай Григорьевич и настроился додумать предполагаемые контрмеры. Искушение брало, силился провести вторую, более жирную стрелу, нацеленную ударом с севера. Но войска, стоящие на севере, не были в его власти, он ими не командовал, и карандаш из его руки беспомощно выпал.
 
— Вызывайте комфронта, и немедленно. Тотчас!
— Проводная связь с фронтом оборвана, — ответил ему дежурный связист–офицер.
— А рация зачем? Рация, я говорю, зачем? Чтоб комариный писк слушать?
— Рацию можно, — сказал офицер–связист и начал настраивать волну, вызывать позывные. — Молчат, товарищ командарм, — сокрушенно промолвил офицер.
— Вызывайте, — и, охнув, командарм повалился на раскладушку.
Часа три, до утра, до седьмого пота колдовал связист над рацией. Изредка поглядывал офицер–связист на койку, на командарма — тот спал, слегка похрапывая, и связист мысленно заклинал в помощь себе и мать, и детей, и, кажется, всех духов, чтобы помогли ему все же связаться с командующим фронтом. "Надо срочно доложить. Ранен ведь… Сможет ли выдержать напряжение", — волновался офицер–связист.
С утра сражение закипело вновь. Противник, по всей вероятности, вышел на переправу фронта и теперь стремился расширить полосу прорыва вдоль Дуная, тесня наши войска на северном и южном флангах. Фронт рассекло надвое. Размещаясь в городе Пакш, штаб фронта очутился под ударом: туда прорвались несколько танков неприятеля. Больше того, противник вознамерился сокрушить весь фронт в теснине задунайского плацдарма. Это поняли и в Москве, в Ставке. Верховный главнокомандующий по прямому проводу посоветовал маршалу Толбухину самому решить вопрос о возможности отвода всех сил фронта за Дунай…
Маршал Толбухин отвечал: "Спасибо. Совет учту", — а на самом деле думал о другом: "Уходить за Дунай нельзя, обидно — Вена станет казаться далекой, а на вторичное форсирование Дуная в ближайшее время и надежд не будет". И командующий фронтом принимает дерзкое решение: выстоять, за Дунай не уходить.
Приказ идет в войска армий, корпусов и дивизий. Как бы предугадывая это, командарм Шмелев через наконец–то налаженную связь дает телеграмму: "Плацдарм терять не собираемся. Бой ведем с перевернутым фронтом. Готовимся ударить по основанию клина зарвавшегося неприятеля".
В войне бывают кульминационные моменты, когда одна сторона, кажется, вот–вот выиграет сражение, а другая потерпит крах. Предвидеть этот момент, вовремя ввести в сражение свежие подкрепления — значит вырвать победу. В такой критический час, когда, казалось, неприятель вот–вот начнет топить в водах Дуная измотанные войска 3–го Украинского, командующий соседним фронтом маршал Малиновский отважился переправить на задунайский плацдарм 23–й танковый корпус. Целый танковый корпус! Через Дунай, по широченной реке, бушующей и скрипящей взломами льда. И пожалуй, именно эта смелая переправа танков вдохнула силы утомленному, изнуренному долгими боями соседнему фронту. Корпус с ходу нанес неожиданный удар, обрубая танковый клин врага с севера, со стороны осажденной Буды.
Дождался своего часа и Шмелев!
Уже неделю раненый командарм не покидал пункта управления в своей полуторке. Мало ел, пища не шла впрок, пил крепко заваренный чай, стакан за стаканом. У него поднимался жар. Не отходивший лечащий врач принимал все меры, чтобы сбить температуру, накладывая повязки на раненую ногу, стремясь предотвратить возможную вспышку гангрены. Весть о вводе в сражение танкового корпуса, переправленного через покрытую льдом реку, передали Шмелеву из штаба фронта. Командарм почувствовал, что настал и его момент, пытался в волнении встать и опять рухнул на койку. Сжав зубы, он перемог боль и продиктовал армии, сводной ее группе приказ наносить удар по прорвавшимся войскам неприятеля с юга…
Ни на час не утихало сражение. Дневное время сменялось ночным, но и в темноте войска продолжали врубаться в позиции неприятеля, нанося ему фланговый отсечный удар. Шаг за шагом отвоевывали потерянные рубежи, и Шмелев требовал продвинуть его полуторку поближе к войскам, чтобы "самому все видеть"… И когда наметился успех его удара с южной стороны, когда доложили ему, что передовые танки корпуса, посланного в подмогу соседним фронтом, лично Малиновским, встретились с головными силами армии Шмелева, обрубив таким образом вражеский клин прорыва, — командарм вдруг почувствовал, что нервное напряжение, не дававшее ему покоя, отхлынуло от сердца, и он ощутил невольную слабость и лег спать, велев не будить его…