Беспокойные герои. Иосиф Трумпельдор и Чарльз Орд Вингейт

  
Глава девяносто первая
 
Еврейские утопии и утописты
 
Итак, когда летом 1917 года Трумпельдор приехал в Россию со своим планом создания «железных людей», годных для всего, он нашел уже готовую «руду» хорошего качества — «Хехалуц» — молодых людей, готовых стать авангардом еврейского поселенчества. «Хехалуц» считался организацией внепартийной. Ребята и девчата туда шли очень идейные, готовые «на все ради завтрашних дней». Хотя и внутри «Хехалуца» тоже бывали всякие споры — евреи не могут без этого, — общие принципы наметили: «Хехалуц» стремится к созданию в Земле Израильской еврейского трудового общества, основанного на коллективных началах. Будучи беспартийной организацией, «Хехалуц» рассматривает себя как органическую часть еврейского и всемирного рабочего движения. Признавая неизбежность классовой борьбы, он выступает против капитализма в любых его проявлениях. «Хехалуц» стремится произвести переоценку ценностей среди еврейских масс. Каждый член организации должен строить свою личную жизнь на основе производительного труда и сознательного коллективизма. Программа очень левая. Но и национальная. По своим взглядам большинство членов «Хехалуца» симпатизировали скорее красным, чем белым. И долго еще в левосионистских кругах считали опыт Октябрьской революции положительным. Трумпельдор эти взгляды разделял. Но в Гражданскую войну сионисты, в том числе и «Хехалуц», не вмешивались — не их это было дело. Они социализм собирались строить на своей земле. В общей сумятице красные сперва терпели «Хехалуц». Трумпельдор активно включился в его работу, теоретическую и практическую. В 1918 году выходит его брошюра «Халуц, его сущность и ближайшие задачи», а затем статья «Новый путь». Он говорил о «халуцах» — рабочих и солдатах. Солдаты будут формироваться из тех же рабочих. Тогда было принято считать, что каждый «халуц» по прибытии в страну должен предоставить себя на три года в распоряжение сионистского движения, то есть идти на самые тяжелые и опасные работы за самое скудное вознаграждение, а уж потом начинать строить свою личную жизнь. Трумпельдор считал, что и этого мало. Тяжелое время у нас надолго. Люди и дальше должны будут посвящать себя первопроходческой деятельности. Наиболее эффективно она будет осуществляться в рамках коммуны. Практическая сторона дела в 1918–1919 годах состояла в переправке «халуцев» из северных районов (Петрограда, Белоруссии) в южные. На берега Черного моря, особенно в Крым. И организации там «Хахшары».
Во-первых, чтобы не терять времени. На юге сельское хозяйство отчасти сходно с таковым в Земле Израильской (виноград, табак, овощи). И надо начинать всему этому учиться, тем более что пока еще нет свободного въезда в Землю Израильскую. Во-вторых, и этим Крым особенно хорош, оттуда не так уж трудно добраться нелегально морем до Турции (а потом и дальше). И этот расчет оправдался. Так в конце Гражданской войны выбралось на лодках человек 200 «халуцев» из Крыма. Сама по себе переправка людей на юг в условиях Гражданской войны уже была делом трудным. Тем более — организация «хахшары». Трумпельдор энергично занимался этим. Вел переговоры и с белыми властями, и с красными. И неизвестно, что было опаснее: для еврея — иметь дело с белыми или для офицера — с красными. Но все обошлось. В идеале он мечтал о «хахшаре» в условиях трудовых коммун, говорящих на иврите. Но в Гражданскую было «не до жира» — устраивал людей, где мог. Надо сказать, что деятельность Трумпельдора в Крыму была лишь малой частью деятельности «Хехалуца» в тогдашней России. Фермы и артели «хахшары» существовали во многих местах. И нелегальная эмиграция шла не только из Крыма. Забегая чуть вперед, скажу, что «халуцы», парни и девушки, ухитрялись позднее, в начале 20-х годов, проскальзывать через все границы, какие только можно, благо они еще плохо охранялись. С осени 1922 года это стало уже почти невероятно. Но еще была возможность присоединиться, изготовив фальшивые документы, к отъезжающим в свои национальные государства, полякам, литовцам и т. д., — по договорам из СССР выпускали этих людей. Но к концу 1923 года и эта лазейка закрылась. Наконец небольшому числу евреев удалось в начале 20-х годов выехать легально. В Земле Израильской «халуцы» показали себя именно так, как планировалось. Слова не разошлись с делом. Мне они чем-то напоминают комсомольцев 20-х годов. И те, и другие были на все готовы ради идеи. Себя не щадили. Но, как я понимаю, в сегодняшней России комсомольцы тех лет не в чести. У нас же слово «халуц» окружено уважением, деятельность их считается безусловно полезным, даже необходимым этапом в деле возрождения страны. Хаим Вейцман в свое время говорил, что государство не создается с помощью волшебной лампы Аладдина и не преподносится на серебряном блюде. В ответ поэт Натан Альтерман сказал о «халуцах»: «Вот то блюдо серебряное, на котором государство еврейское нам поднесли».
   
Глава девяносто вторая
 
Будущий герой Израиля
 
(Почти лирическое отступление)
 
Трумпельдор, а ему было тогда под сорок, производил на всех сильное впечатление. Своим могучим ростом, гордой осанкой, одухотворенным лицом он покорял женщин. На мужчин действовала его военная слава, его самостоятельность в быту, которую он всегда проявлял, несмотря на увечье. И главное — несокрушимая вера в будущее еврейское государство. Крымские «халуцы» были не единственной его «добычей» в России. Ему удалось обратить в сионистскую веру человека, который в чем-то был похож на него самого, в чем-то ему был противоположен, но сыграл в истории создания еврейских вооруженных сил роль исключительную, — Ицхака Саде. В России он звался Ицхак Ландсберг. Много лет назад, после Шестидневной войны, засверкала слава Моше Даяна. И в то время пошел упорный слух, что у него не просто русские корни, а что служил он в Красной армии. И даже добавляли, что дрался под Сталинградом или еще где-то. Это все было, конечно, чепухой — русским евреям было приятно думать, что все хорошее — из России. Вместе с тем, как я думаю, дело было сложнее. Тот Даян, которого творил фольклор (и который не слишком походил на свой прототип), был «собирательным образом». И действительно, по законам мифотворчества в нем сливались биографии разных людей.
Проследим красноармейскую линию. Она ведет начало от Ицхака Саде (Ландсберга). Он интересен не только как часть даяновской легенды, но и сам по себе. Он был лет на десять младше Трумпельдора. Родился в богатой семье. В первую десятку русско-еврейских богачей не входил, но был лишь на ступень ниже. И отец, и мать были роста богатырского, и он тоже вышел богатырем. А характером был в отца: бабник, богема, выпивоха. Мать была женщина религиозная, ее это возмущало, и брак родителей распался. Ицхак с отцом поехал в Ярославль, где и вырос в русской среде — для богатых не было «черты оседлости». А потом жил в Риге в свое удовольствие. Числился владельцем большого магазина музыкальных инструментов. Женщин менял, как перчатки, и не думал ни о сионизме, ни о революции. И жизнь была хороша, и жить было хорошо. Меценатствовал. Словом, хороший был парень. Но нашлась и на него управа в лице какой-то троюродной сестры. Она была большевичкой. Настоящей. За участие в революции 1905 года отсидела где-то в Сибири. Вернулась и женила его на себе, хотя была много старше. И дочка у них родилась. Но жена ему быстро надоела, и не знал он, как от нее избавиться. Выходом стала Первая мировая война — он тут же пошел добровольцем. Но не тут-то было! Жена ведь тоже из богатой семьи происходила, хоть и большевичка была. И ее родные дали взятки кому надо, и его забраковала медкомиссия, а он подковы гнул! Но терпеть присутствие жены он не мог и снова пошел добровольцем. Его снова «выкупили». Он снова пошел. Как и положено в сказке — на третий раз получилось. Попал он на фронт, дослужился до унтер-офицера. За участие в Брусиловском прорыве получил Георгия, но только одного, в отличие от Трумпельдора. А потом началась Февральская революция. И стал он, как человек опытный, относительно образованный, солдатским депутатом и попал на какой-то съезд в Петроград. В то же время был там и Трумпельдор, но тогда они не встретились, надо полагать, потому, что Ицхак не интересовался еще еврейскими делами. А потом пришел Октябрь. И Ицхак записался в Красную армию и участвовал в Гражданской войне. А вот что было во время той войны — тут есть минимум две версии. Сам он начал было на старости лет мемуары писать, но умер, успев дойти только до революции. Первая версия: он успешно служил в Красной армии и случайно, в вихре Гражданской войны, встретил Трумпельдора. И очень убедительно поговорил с ним Трумпельдор. И запомнил Ицхак Ландсберг этот разговор… И когда узнал он, уже в конце Гражданской войны, о гибели Трумпельдора — дезертировал (хоть стал к тому времени уже немалым начальником) и удрал в Землю Израильскую — понял, что и там нужны воины. По второй версии, в Красной армии он служил и участвовал в нескольких боях, но особой карьеры не сделал. Зато довелось ему близко наблюдать деятельность ЧК, после чего он от красных сбежал. Перешел в «белую» зону, на юг, и думал, не пойти ли ему в Белую армию, но случайно услышал разговор двух белых офицеров за соседним столиком в ресторане и понял, что еврею там не место (я думаю, что это сказочная подробность). А дальше, в довершение всех бед, на него свалились жена с дочкой. Она таки его разыскала! А тут еще дочка тяжело заболела. Даже он пришел в отчаяние — от былых денег в революцию ничего не осталось, а дочку надо было лечить. Он бросился в еврейское благотворительное общество. Там и встретился с Трумпельдором, тоже чего-то добивавшимся для «халуцев». Помощь — врача и медикаменты — он получил, но девочка все-таки умерла. А с Трумпельдором они подружились, и, уезжая, Трумпельдор взял с Ицхака Ландсберга слово, что тот скоро приедет. И Ицхак приехал-таки, ибо это была возможность сбежать от жены — та в тот момент решила остаться в России, где победили большевики. В общем, главное совпадает — в Красной армии Ицхак Ландсберг служил, и к сионизму его привлек Трумпельдор. Было это большой удачей, ибо Ландсберг-Саде стал одним из создателей «Хаганы» и «Пальмаха». Вообще он был видной фигурой. Рассказывали, что в 20-е годы была в Лондоне выставка, посвященная Британской империи. И был павильон Палестины. Саде там работал — один еврей среди арабов. И пил водку, и ел сало, вызывая ужас и отвращение правоверных мусульман. Они пытались призвать его к порядку, но он один был сильнее их всех. Историй таких навалом. И о романах его тоже. И о браках. И о разводах. Первая жена приезжала к нему, но, отчаявшись наладить с ним жизнь, вернулась в Россию, и он «развернулся» вовсю. Но не это важно, а то, что в 1937 году он был одним из немногих командиров «Хаганы», требовавших наступления, и осуществил ряд наступательных операций еще до того, как Вингейт научил «Хагану» наступать. Об этом подробнее будет в следующей сказке. А пока важно, что его учениками в те годы стали молодые тогда Моше Даян и Игаль Алон. Так протянулась первая ниточка в легенде о красноармейском прошлом Даяна — на него, в дни его мировой славы, «перенесли» черты биографии его старшего друга и учителя. Но дело на том не кончилось. В Войну за независимость Ицхак Саде был назначен командовать бронетанковыми силами. Это громко сказано. С бора по сосенке собирали евреи старую бронетехнику. Но он не знал, что с ней делать. Нашелся, однако, человек, в этом деле понимавший, ибо закончил Ленинградское бронетанковое училище и в чине майора командовал под Курском танковым батальоном, а теперь, помня о своем еврействе, добрался до Земли Израильской, и не один, а вместе с несколькими опытными танкистами-евреями. Звали его Феликс Батус. (В Израиле сменил имя на Рафаэль.) Они составили с Ицхаком Саде (Ландсбергом) отличный тандем, дополняя один другого. Батус, кстати, почти не знал тогда иврит, и они говорили с Саде по-русски. Саде ориентировался в местных условиях, Батус понимал в танках, так что вместе выходило хорошо. Вместе они и влились в легендарную биографию Даяна (Курск заменился при этом на Сталинград). Батус оставил мемуары, где высоко оценивал Ицхака Саде (Ландсберга). Его, Саде, вклад в победу в Войне за независимость был велик. Он демонстрировал и личную храбрость, и военные дарования. Он числился генерал-майором, а в просторечии его называли «Старик». Так же, как Бен-Гуриона, но «старики» друг друга не любили. Когда вспоминают у нас Ицхака Саде, обычно выглядит он гусаром-удальцом в бою, в выпивке, в волокитстве, другом поэтов. И это даже когда ему было под шестьдесят! Его стычки с Бен-Гурионом — это стычки сильной личности (Бен-Гурион) и гусара, которому море по колено. Так принято описывать. Личная неприязнь действительно, видимо, была. Но не это главное. А главное состояло в том, что в походной палатке Саде висел всегда портрет Сталина и что Соединенные Штаты Саде называл тюрьмой всего мира.