Стоп. Снято! Фотограф СССР. Том 2 (СИ)
— Милаай… — смеётся Митрич, — чего-чего, а времени у меня дохрена.
— Получается, я вас эксплуатирую? — пускаю я в ход коварный аргумент, — наживаюсь на вас? Как капиталист проклятый?!
— С чего это?! — мои слова задевают его за живое.
— Мне за эти снимки в редакции заплатят, — говорю. — Мне совести должно хватить, чтоб за вашу работу деньги себе забрать?
— Да, уж… — Митрич хмыкает, — и то верно…
— Выручайте, у меня ж экзамены… — прошу. — А редакторша сегодня снова на съемку гонит!
—По ней видно, что стервь! — заявляет Митрич. — Сегодняшние тоже мне занесёшь?
— Если не откажете?
— Тащи ужо, — расплывается в улыбке фотограф, — щегол. Всё успеть хочешь. Прям как я в твои годы…
Отказываюсь от чая и оставляю Митрича наедине со своими воспоминаниями. Внутри с облегчением выдыхаю. Риск запороть пленку при проявке теперь близок к нулю. Творчества в этом процессе никакого, а времени убивается достаточно.
— Нам к двум, — Таша сидит на подоконнике и ест бутерброд, — тебе разве Берёза не сказала?
В бутерброде между двумя слоями булки заложена сочная домашняя котлета. Таша ест постоянно. Мне уже объяснили, что на столах в редакции опасно оставлять что-то съедобное. Таша сметает всё, пользуясь коммунистическим принципом "каждому по потребности".
— Как вкусно пахнет, — говорю, — сама котлеты жарила?
Позавтракать я сегодня не успел. Шашлык оставил матери, а приготовить что-то себе не хватило времени.
— Неа, — не ведётся Таша. — Угостили. Больше нет.
— Иди ко мне, бедняжка, — зовёт меня Степановна. — Сейчас я тебя накормлю.
Она выставляет на стол эмалированную миску с отварным картофелем, малосольные огурчики и кусок пирога с мясной начинкой.
Степановна — женщина исключительной доброты. Она беззаветно подкармливает недостаточно упитанную часть редакции, которая включает Ташу, меня и ветерана журналистики Уколова. Она "обвязывает" двоих своих взрослых сыновей их жен и четверых внуков, про которых она может рассказыват часами. Время от времени она приносит в редакцию умопомрачительно ароматное варенье.
Единственное, что может испортить Степановне настроение — это необходимость работать. Тогда она становится сердитой и требовательной. Поэтому Степановна старается работать на работе как можно меньше.
— Ты же нас подбросишь? — стреляет глазами Таша.
Понятно, Нинель уже поделилась впечатлениями от поездки на раскопки. Её, кстати, на месте нет. Для редакции это нормально. Репортеры разлетаются днем как птички и возвращаются в родное гнездо, принося в клювиках материалы.
— А машину нам не дадут?
— Обнаглели! — удостаиваюсь гневного взгляда от Ивахнюка, — тут пешком сорок минут! И хватит чавкать! Устроили харчевню!
Хрррум! Таша демонстративно разрызает огурец.
Ивахнюка в редакции недолюбливают. Как многие "сбитые лётчики" так и не получившие вовремя желанное повышение, он не стал для коллектива своим. Меня Ивахнюк считает человеком Подосинкиной и недоверяет. Жаль, у него можно узнать много интересного.
— Посмотрим, — отвечаю Таше уклончиво.
Мотик я пообещал Жендосу. С другой стороны, вряд ли он воспользуется им так быстро. Завтра английский. Предпоследний экзамен на пути к взрослой жизни.
По дороге в администрацию забегаю магазин и покупаю полкило ирисок "кис-кис". В твердом состоянии об это лакомство можно сломать зуб, а в мягком они способны выдернуть пломбу. В капиталистическом обществе их производство должны спонсировать стоматологи. В советском — ненавидеть, ведь ириски прибавляют им работы.
Бухгалтерия встречает меня с восторгом, требует остаться на чай и всячески привечает.
Они сообщают мне, что Люська из архива уходит в декрет, и это удивительно, так как с её свадьбы минуло всего три месяца, что на центральной площади собирались по осени высадить кусты роз, но денег хватает только на гладиолусы, и что новая полукопченая "Краковская" на выставке в столице получила медаль, которую пьяные в дым главный инженер и технолог забыли в поезде, так что за ней пришлось ехать в сам Адлер, но ни про какие конкурсы категорически не знают.
— Может Светка в курсе? — размышляет блондинистая Катя
Остальные две прелестницы кривятся, словно от неспелого крыжовника.
— А кто у нас Светка? — интересуюсь.
— Секретарша у Молчанова, — с неохотой поясняет, Катя Раньше у нас работала, а потом Любовь Степановна на пенсию ушла, Светку и назначили.
— Не ушла, а ушли! — перебивает Рыжая, которая при знакомстве оказывается Ниной.
В её голосе звучит ненависть к более удачливой коллеге.
— Степановне ещё работать и работать, — соглашается Катя — она трех первых секретарей на тот свет проводила, а тут стоило на недельку с радикулитом слечь, эта жучка на её место — шасть.
Мне трудно осуждать Молчанова за то, что он избавился от сотрудницы, которая хоронила его предшественников "на потоке". Есть в этом факте что-то неприятное. Но вслух я эту мысль не высказываю.
— Прям жучка? — удивленно поднимаю брови.
На меня тут же вываливаются откровения о вечно отсутствуюем вахтовике-муже, заброшенных "на бабку" детях и прочие страшилки о дряни-карьеристке. Еще Светка спит с завгаром Ковалёвым, главврачом районной больницы Мельником и, конечно, с самим Молчановым, а еще курит как паровоз, причем, не какие-нибудь болгарские, а исключительно импортные сигареты.
Последнюю информацию я принимаю к сведению. Идти с пустыми руками к секретарше смысла нет, так что я, наконец, отправляюсь к Комарову.
В кабинете у Комарова всегда темно. Вроде шторы распахнуты и окна вымыты. И все же внутри всё подернуто пыльной серостью, словно депрессивная инстаграмщица наложила на картинку фильтр-виньетку.
— Ветров? Заходи.
— Искали меня, Павел Викентич — спрашиваю.
— И не нашел, — моментально окрысивается Комаров, — ты считаешь нормальным, что за тобой инструктор райкома бегать должен?
— Работа такая, — оправдываюсь без особого раскаяния, — фотокорра ноги кормят…
— Ладно, Алик, я понимаю, — моментально успокаивается он, словно злился для вида. — Хорошо, что ты так активно приступил к своим обязанностям. И руководство твоё о тебе хорошо отзывается…
— Да ну? — вспоминаю злющую Подосинкину, — Неужели, хорошо?
— Ты не ёрничай, — хмурится Комаров, — взял моду.
— Павел Викентич, — говорю, — мне руководство заданий навешало, как кобелю репьёв… Оно ж мне голову открутит… Зачем я вам понадобился?
— Так, поздравляю тебя, Ветров, — Комаров натурально протягивает мне ладонь и несколько раз встряхивает в рукопожатии, — на твои работы обратили внимание очень серьёзные люди… областного масштаба люди… и ты рекомендован для участия в областной выставке молодых фотографов.
— Что за люди? — спрашиваю, — и когда выставка?
— Не твоего ума дело, Ветров! — Комаров злится, что я после его слов не прыгаю в экстазе, — БОЛЬШИЕ люди, —он со значением поднимает палец. — Указания сверху надо выполнять не задавая идиотских вопросов.
Комаров наклоняется ко мне, впиваясь взглядом, и протягивает руку:
— Пленку давай!
Глава 12
Товарищ Комаров твёрдо уверен, что припёр меня к стенке. История звучит сомнительно даже для вчерашнего школьника. Хотя это я сейчас так думаю. С высоты, так сказать, прожитых лет.
Сколько раз меня самого, начинающего и восторженного дурили обещаниями журналы, продюсеры, административные дяди в кабинетах с кожаной мебелью и женщины. Конечно, в первую очередь, женщины.
Со временем к таким предложениям вырабатывается иммунитет. Словно красная лампочка загорается в мозгу: "Лажа! Тебя хотят поиметь!". Сейчас к этой лампочке присоединяется сирена "Вау-вау!!!".
Из всей истории я верю только в "больших людей". Только их участие могло заставить Комарова так суетиться. Дело не в "партийной дисциплине", а в холуйской привычке прислуживать и быть полезным.